Деньги на столе пахли типографской краской и старым почтовым дермантином. Тридцать две тысячи — две пенсии, Егора и Нюры, сложенные аккуратной стопочкой на клеенке в синий цветочек.
Егор, щурясь сквозь очки с треснувшей дужкой, водил огрызком карандаша по газетному полю.
— Значит, так, — бубнил он, шевеля сухими губами. — За свет — полторы. Дрова у Петровича взять, телегу, это пятерка. Рубероид на крышу нужен, баня течет, сил нет... Ну и в автолавке: муки, сахару, масла растительного. Давай еще банку тушенки возьмем, Нюра? Праздник вроде, пенсия.
Нюра сидела у окна, сгорбившись, и теребила край застиранного фартука. Она смотрела не на деньги, а куда-то в свинцовое осеннее небо.
— Егор... — голос у нее был тихий, виноватый. — Не надо рубероид. И тушенку не надо. Вадик вчера звонил.
Карандаш в руке Егора хрустнул и сломался. В избе повисла тяжелая, густая тишина. Только ходики на стене отстукивали секунды.
Егор медленно снял очки. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, пошло красными пятнами.
— Чего звонил? — глухо спросил он.
— В аварию он попал, Егорушка. Бампер помял на своей этой... иномарке. Страховка не покрывает. Ему тридцать тысяч нужно, срочно. Иначе в суд подадут.
Егор с силой ударил кулаком по столу. Стопочка денег подпрыгнула и рассыпалась.
— Бампер?! — загремел старик так, что кот Васька пулей слетел с печи. — Ему сорок лет, Нюра! Сорок! Здоровый бугай, морда шире газеты! У него руки-ноги есть?! Он в Сыктывкаре живет, там работы — во! А он то охранником, то таксистом, всё место ищет, где бы не перетрудиться!
— Не кричи, Егор, — Нюра заплакала, вытирая глаза концом фартука. — Кровинушка же. Кто ему поможет, кроме нас? Мы-то что... Мы на земле живем. У нас картошка в подполе есть, капусты вон две кадушки наквасили. Проживем. А мальчик там один бьется.
— Мальчик! — Егор вскочил, пнул табуретку. — Этот твой мальчик к нам два года не приезжал! Два года, Нюра! Ему от Сыктывкара до нас три часа езды! Я прошлой зимой снег кидал, спину сорвал, неделю встать не мог. Он хоть раз позвонил спросить: «Батя, ты живой?» Нет! Он звонит, только когда у него бампер, ипотека, или жене на сапоги не хватает!
Егор метался по тесной горнице. Ему хотелось кричать, хотелось схватить эту стопку денег и бросить в печь, чтоб не видеть, как они высасывают из них с Нюрой последнюю жизнь. Он вспомнил свои старые, стоптанные валенки, в которых ноги стыли даже в избе. Вспомнил, как Нюра третью зиму ходит в заштопанном пуховике.
Он подошел к жене.
— Нюра, опомнись. Мы же себя заживо хороним. Мы ж ему не помогаем, мы из него инвалида делаем. Он же привык, что мы тут на хлебе и воде сидим, лишь бы ему, великовозрастному дитяти, сладко спалось.
В этот момент на столе ожил старенький кнопочный телефон. Заиграла бодрая мелодия. На экране высветилось: «Вадик».
Егор схватил трубку и нажал кнопку ответа прежде, чем Нюра успела протянуть руку.
— Алло! — рыкнул старик.
— О, батя, привет, — раздался из динамика бодрый, сытый голос сына. На заднем фоне играла музыка. — Мать рядом? Вы там пенсию получили? А то я в автосервисе стою, мастер ждет перевода. Закиньте на карточку, а?
Егор открыл рот. У него на языке вертелись сотни слов. Про дырявую крышу, про больную спину, про пустые щи на ужин. Про то, что совесть надо иметь.
Но он посмотрел на Нюру. Она стояла рядом, бледная, с прижатыми к груди руками, и смотрела на него такими умоляющими, полными отчаянной материнской любви и страха глазами, что у Егора перехватило горло. В этих глазах была вся ее жизнь, отданная этому невидимому, далекому «мальчику». Если Егор сейчас скажет «нет», он убьет не сына. Он убьет её.
Старик тяжело, со свистом выдохнул. Вся его ярость вдруг сдулась, оставив только глухую, горькую тоску.
— Получили, Вадик, — бесцветным голосом сказал Егор. — Сейчас до почты дойду, переведу.
— О, супер! Спасибо, батя! Вы там держитесь! Ладно, давай, мне некогда, — короткие гудки.
Егор положил телефон на стол. Молча сгреб двадцать девять тысяч, сунул во внутренний карман старой, потертой куртки. Оставшиеся три бумажки оставил на столе.
— На вот, — глухо сказал он жене, не глядя ей в глаза. — За свет заплатишь. И муки возьми.
Он надел кепку, толкнул дверь и вышел в стылый осенний двор. Постоял на крыльце, глядя, как ветер гнет голые ветви березы. Потом взял в сенях старое эмалированное ведро и, тяжело шаркая ногами, пошел к подполу.
Нужно было набрать картошки. На ужин, на завтрак, на всю оставшуюся жизнь.