Солнце припекало по-весеннему, дули первые теплые ветры, и заливисто щебетали вновь прибывшие на родину соловьи. По едва просохшей проселочной дороге, виляя из стороны в сторону, ехал на велосипеде поддатый Василь, с рыбалки он возвращался с пустой сетчатой сумкой. Он усмехался самому себе, предвкушая разговор с женой, ведь обут он был в разные ботинки. Да не просто с мужиками они обувь перепугали — тут объяснения серьезные предстоит поискать. Ведь правый ботинок — его родимый, а левый — женский. Впрочем, жене Любе беспокоиться не о чем, ведь ситуация эта только с виду нелепая, а на деле — все проще простого. Серега Миронов, сосед, прибыл на рыбалку уже нетрезвый, в ботинках своей жены Люськи. А пока рыбка ловилась, а мужики над собой стопки переворачивали, обувь у них сама каким-то неведомым образом перепуталась.
Василь еще раз громко захохотал и свернул к своему двору. Сейчас он Любаше все объяснит, и они вместе посмеются. А потом еще посмеются вместе с соседями Мироновыми. А за перегар Василь готов был выслушать морали, тут он с Любой согласится, виноват.
— Любаш, представляешь, как оно получилось! — с порога начал он. — А-ха-ха, мы с мужиками обувь друг друга перепутали. Только ты не смотри, что ботинок женский — это Люськин, сейчас все объясню... Любаш...
Улыбка медленно сползла с лица Василия, когда он увидел суровое лицо Любы. Женщина сидела на стуле в прихожей и сверлила мужа холодным взглядом. Казалось, что еще немного и она взорвется от ярости и гнева. Так Люба никогда еще не злилась, даже когда Василь вусмерть пьяный приползал домой.
— А что случилось? — растерянно спросил он. — Неужто из-за чужой обуви сердишься? Думаешь, изменял? Ревнуешь?
Но взгляд жены был непоколебим и холоден. Вдруг из комнаты послышался писк и кряхтение. Резко протрезвевший Василь ринулся на звук и тут же обомлел. На кровати лежал маленький комочек — младенец, завернутый в пеленку. Он немного пошевелился, покапризничал, а затем снова уснул. Василь, недоумевая, почесал затылок и сказал:
— Вот те раз...
— Вот те два! — Люба резко швырнула в мужа клочок бумаги.
Тот поднял его и прочитал вслух: «Васенька, этот ребенок — результат нашей любви, так как все в этом мире имеет свои последствия. Принимай, воспитывай и содержи». Записка выпала из рук Василия. Теперь было уже не до ботинок, не до рыбалки и не до перегара.
— Значит, вы утверждаете, Василий Иванович, что это не ваш ребенок! — спросил участковый, Леонид Степанович, сидя за столом в доме Сойкиных.
— Конечно, не мой! — положил руку на грудь Василь и глядел то на участкового, то на Любу. — Это какая-то ошибка! Я не из таких, вы не подумайте.
— Не наше дело укорять кого-то в прелюбодеянии, но вот младенец остается незарегистрированным и бесхозным. Скорее всего, в дом малютки поедет.
— Стыдоба, — сквозь зубы процедила Люба, качая на руках младенца. — Это же надо так опозорить нашу семью на все село! Мало тебе своего?
Полуторагодовалый Ванюша, сын Любы и Васи, мирно играл в манеже и даже понятия не имел, какие проблемы свалились на папу с мамой. Участковый слегка усмехнулся, но вскоре вернул серьезное выражение лица.
— Как вы думаете, кто мог сыграть с вами эту злую шутку? — спросил он.
— Понятия не имею, нет у меня врагов! — ответил Вася.
— Вспоминай всех своих любовниц, кобель! К кому захаживал прошлым летом? — не унималась Люба.
— Мы проверили всех женщин в округе, которые стоят на учете по беременности или родили недавно — ничего, — развел руками участковый. — Либо все еще беременные, либо дома с новорожденными. Возможно, эта женщина не вставала на учет. Мы будем продолжать расследование.
— Вы ищите, Леонид Степаныч, — сказала Люба. — Уж не терпится посмотреть, с кем там у него любовь возникла внезапно, да такая результативная.
— Любаш, не изменял я тебе! — клялся-божился Василий.
Участковый только посмеивался и качал головой, глядя на эту семейку. Люба с Васей родили своего первенца только к сорока годам и на радость всей деревне остепенились. Казалось бы, ушла из их дома ревность, скандалы и чудачества. Но внебрачный ребенок Василия как гром среди ясного неба нарушил спокойное течение жизни.
— Меня подставили, Люба! — Василий упал на колени, — да ты сама погляди, не похож он на меня.
— Может, он на мать свою похож, — буркнула Люба и принялась наводить молоко ребенку. — Говори, кто она, облегчи труды и мне, и участковому. Чем быстрее найдем ее, тем быстрее ребенка отдадим, а потом и разведемся.
— Не надо разводиться, Люба! — взмолился Вася. — Развод — это ведь всегда позор для семьи.
— Нам дальше уже некуда позориться, папаша! — ответила Люба и, набросив на плечо полотенце, пошла кормить ребенка.
По деревне слушок о подкидыше разлетелся быстро. Бабы побросали коров доить, стряпню варить, все домашние хлопоты отложили в сторону после такой новости. Побежали на улицу сплетничать около дворов, предположениями делиться, охать, ахать, злорадствовать и сочувствовать.
— А я думала, такое только в фильмах бывает, — раскраснелась баба Нюра.
— По-твоему, мужик налево только в фильмах ходит? — пробурчала баба Маня.
— Вот вам и Василь, семьянин порядочный! — восклицала тетя Шура Ефимова.
— В тихом омуте... — посмеивался дед Семен, ненароком вспоминая и свою бурную молодость.
Сплетни окутали не только родимое село, но и близлежащие хутора. А в одном из таких хуторов и сидела, спрятавшись от людских глаз, маманя того самого младенца. И когда слушок добрался до ее соседей, они-то и призвали ее к совести.
— Шла бы ты с повинной к участковому, — звучал грозный голос глазастой Феклы с окраины. — Уж мы-то тебя с животом видали, все расскажем, коли сама не сдашься. Навела шороху во всем районе, зараза!
Маманя того младенца не на шутку испугалась и вопреки желаниям поехала в село к участковому сдаваться, так сказать. Чего же им стоит медицинскую бригаду вызвать и доподлинно проверить роженицу?
— Ну что же, господа! — торжественно заявил участковый, войдя в дом Сойкиных. — Нашлась маманя, пришла с повинной, мол, кается в содеянном и хочет ребенка вернуть. Материнские чувства в ней заиграли, видите ли.
— Кто? Кто такая, не томи, Степаныч! — выпучила глаза Люба.
— Светлана Бормотухина из Осиновского, — ответил участковый. — Только вот ребенка мы ей сразу не отдадим, проверить ее надо бы, в каких условиях живет и все ли с головой в порядке.
— Ох и падла! — воскликнула Люба. — Это же твоя бывшая, что покоя нам все не давала, по молодости все яйца тухлые нам в палисадник кидала на разлуку. Видимо, сработало!
— Светка, что ли? — удивился Василь.
— Уж не скажешь ли ты, Васенька, что захаживать к ней стал после стольких лет нашей семейной жизни?
— С ума сошла? Да я ее пятнадцать лет не видел, уж забыл, как она выглядит! Это она мстит мне, Люба! Родила не весть от кого и на меня все свалить решила.
— Ну-ка признавайся! От меня правды не скроешь!
Люба бегала по дому за Васей и била его по спине полотенцем, но тот ловко уворачивался. Участковый снова усмехался, качал головой и записывал что-то в протокол. Ему еще предстоит много работы по делу Светки Бормотухиной. А на деревне еще долго сплетничать будут про Васины похождения. Людям только дай повод, они и сами все дофантазируют, досочиняют.
Когда Люба с Васей закончили свои разборки, и на душе у обоих отлегло, село накрыл теплый весенний вечер. Парочка сидела на крылечке.
— Не было печали, пока Светка Бормотухина не родила, — сказал Василь, переводя дыхание. — И как ты могла поверить в такую чушь, что якобы и вправду от меня?
— Как уж тут не поверить, когда ребенка на пороге своего дома находишь вместе с запиской, да еще такого содержания?
Они расхохотались и поочередно вытерли пот со лба. И хорошо, что все хорошо заканчивается.
— Постой, — нахмурила брови Люба и внимательно посмотрела на мужа. — А почему ты в тот день пришел с рыбалки в женском ботинке?
— Любаш, — улыбаясь, стал оправдываться Василь. — Я тебе сейчас все объясню. Так получилось, что мыс мужиками собрались на рыбалке... Любаш... Не надо, Любаш!
Но Люба уже хлестала Васю полотенцем, и тот сломя голову убегал от жены вдоль двора.
— Не успел лед на реке растаять, как ты уже с рыбалки пьяный вернулся, да еще и в женской обуви! — кричала Люся, и на ее крик отвечали лающие в округе собаки. И все на деревне знали, что это Сойкины мирятся.
А Вася решил, что закроется в сарае и переночует на сыром сене. А завтра на свежую голову он расскажет Любе то, что и собирался в тот солнечный денек, когда впервые подули теплые ветры.