В русской истории самозванцев бывало предостаточно: Лжедмитрий, второй Лжедмитрий, третий Лжедмитрий, Емельян Пугачёв, княжна Тараканова… О них пишут в учебниках, ставят им посвящения, снимают про них кино! И только о Лжешуйском не пишут, словно его не было.
А кто это? Меж тем колесил такой по всей Европе целых девять лет, был принят при дворе Хмельницкого, шведской королевы Кристины, римского папы Иннокентия X, имел свою печать и подпись, обещал отдать Польше Россию, а Турции Астрахань! Звали его попросту: Тимошка Анкудинов.
Родился он в Вологде около 1617 года в семье Дементия Анкудинова, мелкого торговца холстами. Способностями отличался с детства – так, что отец отдал его в архиерейскую школу. Тут на смышлёного мальчишку положил глаз сам владыка Варлаам, архиепископ вологодский и великопермский: взял к себе келейником, выучил грамоте, прозвал «ума палата». А когда подросток подрос, то выдал за него внучку свою Авдотью, дав в приданое три деревни и рыбное озеро.
Был наш герой ростом невысок, собой смугл, глаза имел цепкие, бегающие, к языкам способен, к словам ещё способнее. Таких людей старики называли коротко – плут от Бога.
И ведь как высоко стоял! При живом архиерее Варлааме Тимошка уже подписывал бумаги по епархии: «Тимофей Анкудинов, наместник архиерея вологодского и великопермского». Но в январе 1645 года Варлаам ушёл на покой, новый владыка наместника-зятя отставил. Тимошка собрал имущество жены, перебрался в Москву и устроился по протекции в приказ Новой Четверти ведать кабацкими сборами. Дело для плута самое подходящее…
В Москве он сошёлся с одним кабацким приятелем, польским шляхтичем Косткой Конюховским. Вдвоём кутили, играли в кости, ходили по кабакам, а в денежные часы и по тем местам, где, как выразился один летописец, «блудная страсть имеется не только с девками, но и с мальчиками».
Долгов накопилось – дай Бог стрельцу в три жизни не отдать.
Растратил Тимошка казённых ста рублей; чтобы не быть пойманным, обманом выманил у кума своего Василия Шпилькина жемчуга его супруги и тут же продал. Деньги в казну вернул, но скоро снова промотал. А Шпилькин, прозрев, пошёл с челобитной в Земский приказ.
Тут Тимошка решил, что Москва ему ни к чему. Сентябрьской ночью 1645 года он велел Авдотье прибраться в избе, сам же запер её в горнице, забрал из дома всё ценное, поджёг четыре угла и вместе с Конюховским ушёл в темноту.
От его дома, читатель, выгорела почти вся Тверская: бабы выли, мужики ломали соседние крыши, стрельцы из ближнего полка тушили вёдрами. А утром в пепле нашли женское тело…
– Стало быть, и Тимошка сгорел, и баба его, – перешёптывались в Москве. – Поделом плуту…
– Жаль бабу-то, молодая ж была! Кому она помешала, скажите на милость?
– Бог ему судья! Худой был человек, хотя из себя ласковый…
– А что ж, и казны не отыскали в пепле? Чисто всё, как метлой выметено…
– Эх! Сгорел плут, и казна с ним сгорела! Так оно бывает.
А Тимошка с Конюховским уже спешили к польской границе. Казна, само собой, лежала в их перемётных сумках.
* * *
Тут-то и началось.
Польша, Едисанская орда, Турция, Священная Римская империя, Папская область, Сербия, Венгрия, Малороссия, Швеция, Голштиния – девять стран, девять лет, четыре языка, выученных в дороге, и три сменённые веры.
Тимошка – плут от Бога – везде представлялся царевичем Иваном Шуйским, мифическим сыном царя Василия IV, обещал в благодарность за помощь то Псков с Новгородом, то Астрахань, то Северскую землю, выпрашивал содержание, ел при дворах, спал в дворцах, и везде, когда обман раскрывался, исчезал, как сквозняк сквозь щель.
В Литве он, по свидетельству самого Конюховского, «даже читал звездочётные книги и стал держаться астрологического учения» – занятие, согласимся, не самое подьяческое.
В Варшаве, добравшись до короля Владислава IV, назвался сначала «князем Великопермским», а после – «царевичем Иоанном Шуйским». На латинских грамотах подписывался коротко и гордо: Ioannes Suiensis. Владислав, помня смутные времена и польские походы на Москву, принял его с почестями, выдал содержание. Но из Москвы пришли русские послы Григорий Телепнев и Иван Кузовлев с грамотой и доказательствами, что у Шуйских мужского потомства не осталось, что «вор Тимошка» – беглый подьячий, поджигатель и казнокрад. Король содержание отменил.
Тимошка с Конюховским ушли в степь к причерноморским ногайцам, а оттуда к крымскому хану Ислам-Гирею. Чтобы заслужить ханскую милость, Тимошка принял ислам и был обрезан.
Каково? Подьячий Новой Четверти и обрезан по магометанскому обряду!
Ислам-Гирей переправил «царевича» в Стамбул, к султану Ибрагиму. И там Тимошка обещал отдать Астрахань и Казань, только дайте войско! Турки слушали, кивали… но войска не давали.
А когда Тимошка собрался в Россию по их же приказу, он от приказа уклонился и попытался бежать. Поймали, посадили, выпустили; через малое время снова бежал и на сей раз ушёл. Через Сербию двинулся к Риму…
В Риме его принял лично папа Иннокентий X. Тимошка принял католичество (третья вера за пять лет!) и был отряжен на Украину проповедовать унию православных с католиками. По дороге заехал в Трансильванию к князю Дьердю Ракоци II, оттуда – к Богдану Хмельницкому в Чигирин. Гетман понюхал, поморщился… но из политических соображений решил его придержать у себя. Поселил Тимошку в Лубенском Мгарском монастыре, под присмотром монахов: пусть кормят, поют, а ежели понадобится – будет козырь в рукаве.
Когда Москва прислала за беглецом дворянина Протасьева с поимочным листом, гетман будто бы согласился выдать, но в последнюю минуту, как часто водилось у Хмельницкого, дал «царевичу» возможность уйти.
Тимошка двинулся обратно в Трансильванию, к Ракоци, а тот переправил его в Швецию для союза против Польши.
В Стокгольме Тимошка назвался по-новому – Йоханом Синельсеном, чтобы не привлечь шведов лишним русским именем. Принят был королевой Кристиной, которая знала семь языков и читала на досуге Цезаря в подлиннике.
Кристина была образована, любопытна, к диковинам душою отзывчива; «царевич Шуйский» показался ей презабавным гостем… Содержание выдала.
Канцлер же Аксель Оксеншерна, фактический правитель королевства, смотрел на гостя угрюмо: он-то понимал, что русские опять придут с грамотами. Тимошка принял лютеранство (четвёртая вера не сбейтесь со счёта!). Из Стокгольма послы Алексея Михайловича вытребовали его выдачи. Кристина обещала. Но в Стокгольме «царевичу» дали бежать – через Ревель, на лютеранский север…
* * *
Тут в дело вступает Иван Гебдон – английский купец на русской службе, человек тёртый и многих языков знающий. В январе 1652 года он был отправлен царём в Голландию, Цесарию, Флоренцию и Венецию покупать для дворца «узорочные товары» на десять тысяч рублей.
По дороге, в Риге, узнал он от своих агентов, что Тимошка теперь в Голштинии, при дворе герцога Фридриха III. Гебдон доложил в Москву. И из Москвы пошла к голштинскому герцогу деловая бумага: ежели выдашь самозванца, будет тебе ежегодный платёж русским серебром через Архангельск; ежели не выдашь – дружбе нашей конец.
Герцог, оценив выгоду, торговался недолго.
В августе 1653 года в Голштинии Тимошку взяли. Когда его, в цепях, везли к морской пристани, Тимошка попытался сгубить себя сам: бросился из повозки под колесо. Колесо переехало мимо. Конвой ругался, бил арестанта по щекам, тряс цепями. До самой Москвы за ним смотрели в четыре глаза.
В Москве, в Тайных дел приказе, начались допросы и пытки. К Тимошке привели купца Миклофа, с которым он когда-то торговал; привели обворованного кума Василия Шпилькина; привели старую мать его из Вологды, и она зарыдала, узнавая сына.
Тимошка стоял на своём: «Я – царский сын, Иван Шуйский, а службу в подьячих нёс по несчастному стечению обстоятельств».
Палач рвал его на дыбе, дьяк зачитывал улики, чернец подносил крест. Наконец он не выдержал, повинился. Да и кто бы выдержал?
Приговор был обыкновенный для воров такого разряда: четвертование.
В январе 1654 года, на площади Большого рынка у Кремля, Тимошку привели к плахе. Палачи действовали по чину, ну и понятно, рассказывать я не стану...
* * *
Имя Тимошкино царь Алексей Михайлович велел вычеркнуть и забыть.
Родные деревни были взяты обратно в казну, тесть архиепископ Варлаам, прозвавший когда-то зятя «ума палатой», помер ещё в его странствиях. Сам же Тимошка как преступник особого разряда был внесён в список анафематствуемых в Неделю православия и каждой весной поминался в храмах: «Анафема!»
Я думаю об этой странной анафеме, ежегодно звучавшей со столичных амвонов. И я полагаю, что никто из тех, кто слушал её, понятия не имел, о ком, собственно, речь… Так и поминали, словно тень.
Сто пятьдесят лет спустя, при Павле I, его из списка вычеркнули. А его сочинения – силлабические вирши с весёлыми названиями «Похвала турецкому султану», «На Филарета митрополита», «На нынешнюю московскую власть», – остались в Архиве Посольского приказа. Латинские грамоты, итальянские прошения, немецкие памфлеты – всё под одной обложкой, в одной картонной папке, с пометкой архивиста: «Дело о воре Тимошке».
В XX веке филологи начали их разбирать. И что же оказалось? Что плут от Бога был и одним из первых наших политических эмигрантов-писателей, и одним из первых русских силлабистов задолго до Симеона Полоцкого. Каково?…
Лжецаревич, не имевший царства, оставил после себя то, чего не оставили иные настоящие цари: рукописи, написанные собственной рукой и пережившие палача…