В тот вторник я приехала к Лене не просто так — я везла Артёму новый чехол для ноутбука и распечатанное расписание на оставшийся месяц до экзаменов. Старый чехол он порвал ещё в феврале, ноутбук с тех пор ездил в рюкзаке без всего, я каждый раз представляла, как у него трескается крышка, и не выдержала.
Лена открыла мне в халате и сразу ушла на кухню досматривать сериал. Я разулась сама.
— Артём, я приехала.
Из его комнаты долетело короткое мычание. Я постояла в коридоре, посмотрела на гору обуви у двери — кроссовки, кеды, тапки сестры, чьи-то ещё ботинки — и понесла пакет в комнату.
Он лежал поперёк кровати, в наушниках, телефон в руке. На столе — открытый ноутбук, тот самый, который я ему купила полтора года назад, когда школа перешла на электронные домашние. На спинке стула висела толстовка с курсов английского, которые я оплачивала до сих пор.
— Артём, я тебе чехол привезла. И распечатала, какие у тебя пробники по датам.
Он не снял наушники. Я подошла, тронула его за плечо. Он дёрнулся, как будто я облила его кипятком.
— Чего?
— Чехол. И расписание. Слышишь меня?
— Слышу. Положи на стол.
Я положила чехол. Лист с расписанием расправила, придавила краем книги, чтобы не свернулся.
— Ты в субботу с репетитором не был.
— Был.
— Он мне написал, что не был. Артём, у нас за это занятие уплачено. Я не из принципа спрашиваю.
Он наконец стянул один наушник. Лицо у него стало взрослым и злым, как у Лены, когда её будят раньше будильника.
— Слушай, ну что ты лезешь. Я разберусь.
— Я не лезу. Я плачу за это.
— Ну так не плати.
Он сказал это легко, как «закрой дверь». Я даже не сразу поняла, что услышала.
— Артём, давай по-человечески. Мне репетитор позвонил, спросил, переносим или отменяем. Я не знала, что ответить.
— Скажи, что я сам решу.
— Ты сам не решаешь. Решаю я, потому что я перевожу деньги.
Он сел. Уронил наушники на одеяло. И вот тут я увидела, что он выше меня уже на голову — я как-то всё ещё помнила его в районе своего плеча.
— Тёть Надь, ну хватит, а. Ты приехала и сразу: расписание, репетитор, занятие пропустил. У меня и без тебя мать есть.
— Мать у тебя есть. А курсы оплачиваю я.
— Ну так не оплачивай! Чё ты!
Он шагнул ко мне. Я не отступила — мне в голову не пришло отступать от Артёма, я его на руках носила. И тогда он положил мне руку на грудину и толкнул.
Не сильно. Не так, как бьют. Так, как отодвигают стул. Но это было в грудь, и я качнулась назад, ударилась лопаткой об угол открытой двери.
— Отвали со своими нотациями!
Он не кричал. Он именно завопил — тонко, по-детски, как вопят, когда внутри уже взрослая злость, а наружу выходит ещё мальчишеский голос.
Я стояла в коридоре. Лопатка горела. Я машинально потёрла грудь там, где он толкнул, — рука сама нашла это место, как будто проверяла, цело ли. Из кухни доносился смех из телевизора.
— Лена.
Она не услышала.
— Лена, выйди.
Сестра появилась в проёме с чашкой.
— Чего?
— Артём меня сейчас толкнул.
Лена посмотрела через моё плечо в комнату. Артём уже снова лежал, наушники на месте, телефон в руке. Картина абсолютного покоя.
— Надь, ну ты что. Он тебя не толкал. Он, может, рукой махнул.
— Он положил мне руку сюда и толкнул. Я об дверь спиной ударилась.
— Ну подросток. Гормоны. Ты сама лезешь к нему с этими занятиями, я тебе тысячу раз говорила — оставь его в покое до экзамена.
— Лен, ты слышала, как он со мной говорил?
— Я слышала, как ты ему опять про репетитора. Он же сам взрослый, сам разберётся.
Я смотрела на сестру и понимала простую вещь: она это слышала уже не первый раз. Просто раньше я уходила. А сейчас у меня лопатка болела.
— Хорошо.
— Что — хорошо?
— Ничего. Я поехала.
— Ну Надь, ну ты обиделась, что ли. Ну подросток.
Я обулась. Лена стояла надо мной с чашкой и говорила, говорила — что я слишком близко к сердцу, что ему сейчас тяжело, что он мальчишка без отца, что я-то всё равно его люблю, куда я денусь.
— Куда денусь, — повторила я. — Хороший вопрос.
Я вышла. В машине ещё минут десять сидела, прежде чем тронуться. Грудь там, где он толкнул, не болела. Болела лопатка. И ещё какое-то место внутри, для которого я не знала слова.
Дома я разулась, налила себе чаю и впервые за полтора года открыла на телефоне папку «Артём». Я её завела, когда оформляла ему телефон в рассрочку — Лене банк отказал, и я подписалась как заёмщик. С тех пор я туда складывала всё: чеки за курсы, переводы Лене «на репетитора», договор с английской школой, скрин рассрочки, скрин страховки на ноутбук, который мы с Леной год назад делили пополам, только пополам почему-то получилось так, что я внесла свою половину сразу, а Ленина половина так и осталась обещанием.
Я открыла рассрочку. Платёж 4 200 в месяц, ещё одиннадцать платежей. Открыла английскую школу — у меня там стояла автооплата, 7 800 в месяц, абонемент до конца учебного года. Открыла переписку с репетитором по математике — два занятия в неделю по 2 000, оплата от меня напрямую на карту, последний перевод позавчера. Открыла свой банк, посмотрел, сколько за последние двенадцать месяцев я перевела Лене с пометкой «Артём» или «курсы», или «учебники», или без пометки, но я-то помнила.
Получилось много. Не разорительно для меня — я работаю в IT, у меня нормально, — но много. Больше, чем я сама себе тратила на отпуск, который я в этом году так и не взяла.
Я смотрела на эти цифры, и у меня в голове прокручивалась одна и та же сцена: его рука у меня на груди. Не удар. Жест. Жест человека, для которого я — мебель. Тётя Надя — это что-то такое, что появляется с пакетом и расписанием, и его можно отодвинуть, чтобы пройти.
Я открыла английскую школу и отменила автооплату. Договор у меня действовал до конца месяца — оплачено, доходит он туда. Дальше — пусть Лена решает.
Я написала репетитору по математике:
— Олег, добрый вечер. Со следующей недели, пожалуйста, согласовывайте занятия и оплату напрямую с Еленой, мамой Артёма. Я в этом больше не участвую. Спасибо вам за работу.
Он ответил через минуту: «Понял, Надежда. Спасибо, что предупредили. Контакты у меня есть».
Рассрочку на телефон я трогать не стала — там подпись моя, я заёмщик. Я не собиралась подставлять свою кредитную историю из-за Артёма. Но я зашла в приложение оператора и открыла его номер — я была держателем, потому что симку оформляла на себя, чтобы у Лены не было лишних телодвижений. Тариф у него стоял безлимитный, 950 рублей в месяц, оплата с моей карты. Я сменила тариф на минимальный, 250 рублей, без интернета сверх включённых двух гигабайт.
Это заняло у меня минут сорок. Я делала это спокойно, как делают опись имущества.
Лене я писать ничего не стала.
Артём позвонил мне на следующее утро. Не он сам, конечно, — мать заставила. Я это слышала с первой секунды.
— Тёть Надь.
— Слушаю.
— Ну. Я это. Извини, что вчера.
— За что именно?
Пауза. На фоне Ленин голос: «Скажи нормально».
— Ну. Что толкнул.
— Хорошо. Услышала.
— И мам говорит, у меня интернет не работает.
Вот оно. Двенадцать часов прошло.
— Я перевела тебя на другой тариф.
— Зачем?
— Я больше не оплачиваю твою связь, Артём. Тариф минимальный, его оплачивай сам или пусть оплачивает мама. Симка пока на мне, потому что снимать её с меня — это идти в офис, у меня нет времени на этой неделе. В выходные сходим вместе с Леной и переоформим.
— Тёть Надь, ты чего.
— А ты чего вчера.
— Я же извинился.
— Ты извинился, потому что у тебя интернет не работает. Это не извинение.
В трубке зашуршало. Голос Лены, уже мне:
— Надя, ну хватит. Ты как маленькая. Он же ребёнок.
— Лен, он мне в грудь толкнул.
— Он не толкал. Он отодвинул.
— Хорошо. Он меня отодвинул. И я отодвинулась.
— Ты что, всё это из-за вчерашнего?
— Это не из-за вчерашнего. Вчерашнее просто помогло посчитать.
— Что посчитать?
— Сколько я плачу за человека, который меня отодвигает.
Лена замолчала. Потом начала говорить тем голосом, которым говорила в детстве, когда хотела, чтобы я отдала ей свою долю торта, — обиженно-разумным.
— Надь, ну ты понимаешь, я одна его тяну. У меня зарплата сама знаешь какая. Если ты сейчас всё это бросишь, у него пробники сорвутся, репетитор пропадёт, английский пропадёт…
— Английский оплачен до конца месяца. Дальше — твоё решение. Репетитор работает, я ему написала, он будет согласовывать с тобой.
— Ты с ним за моей спиной всё уже порешала.
— Я ничего не порешала за твоей спиной. Я перестала платить.
— Это одно и то же!
— Нет. Это очень разные вещи.
Она бросила трубку.
Три дня было тихо. На четвёртый день написала мама.
«Надюша, что у вас там с Леной? Она плачет. Говорит, ты Артёму связь отключила и курсы».
Я подумала и ответила честно:
«Мам, Артём меня в прошлый вторник толкнул в грудь и накричал. Лена сказала, что он не толкал, а отодвинул. Я перестала оплачивать ему английский и репетитора, и сменила ему тариф. Симку с себя сниму в эти выходные. Это не наказание, это я перестаю платить за человека, который позволяет себе меня толкать».
Мама ответила через двадцать минут:
«Поговори со мной завтра по телефону».
Я знала этот формат. Это значило: «Я хочу, чтобы ты подумала ещё раз». Мама всегда была за Лену, потому что Лена — младшая, потому что Лена одна с ребёнком, потому что Лена «не такая железная, как ты». Это про меня — «железная». Меня называли железной с тех пор, как я в одиннадцатом классе сама поступила на бюджет, а Лена в одиннадцатом классе уже встречалась со своим первым мужем.
Я позвонила маме сама, чтобы не висело.
— Мама.
— Надюш, ну подумай. Он же подросток. Он сейчас весь на нервах из-за экзаменов.
— Мам, он толкнул меня в грудь.
— Ну он не специально.
— Он положил руку и толкнул. Это специально.
— Надь, ну ты что, на нём отыгрываешься теперь?
И вот тут я поняла, что у меня внутри что-то окончательно встало на место.
— Мам, послушай, пожалуйста. Я не отыгрываюсь. Я просто перестала платить. Я ему ничего не должна. Я ему помогала, потому что хотела. Сейчас не хочу. Это не наказание. Это конец помощи.
— Но он же твой племянник.
— Племянник. А я ему — не банк.
Мама заплакала. Я выслушала. Потом сказала:
— Я тебя люблю. Я не сержусь на тебя. Но я не передумаю.
Мы попрощались. Мне было нехорошо ещё часа два, а потом стало нормально.
В субботу я приехала к Лене, чтобы вместе сходить в офис оператора и переоформить симку Артёма. Я предупредила заранее, что заеду в одиннадцать, и чтобы они оба были готовы.
Артём вышел в коридор. Не подошёл, остановился метрах в двух.
— Привет, тёть Надь.
— Привет.
Он смотрел в пол. Лена стояла за его спиной и тоже молчала. В коридоре пахло пельменями — Лена варила их к моему приходу, как будто это всё ещё были обычные выходные.
— Поехали.
В офисе было пусто. Девушка-консультант посмотрела документы, попросила Артёма расписаться. Он расписывался первый раз в жизни в таком документе и не знал, где. Я показала пальцем — «здесь и здесь». Он расписался, не глядя на меня.
— Тариф будете менять? — спросила девушка.
— Останется этот, минимальный, — сказала я. — Дальше владелец сам решит.
Мы вышли. На улице Лена закурила, хотя не курила уже два года. Артём отошёл к парапету.
— Надь.
— Слушаю.
— Ты правда всё, что ли?
— Что — всё?
— Ну, не будешь больше помогать.
— Лен, я тебе помогу, если у тебя что-то случится. Если ты заболеешь, если будет беда. Я твоя сестра. Но я не буду оплачивать Артёму его жизнь.
— А если он экзамены не сдаст?
— Тогда не сдаст.
— Ты как будто его не любишь.
Я посмотрела на племянника. Высокий, плечи уже шире моих, в куртке, которую я ему купила в сентябре. Он стоял спиной и смотрел в сторону, делал вид, что не слышит.
— Лен. Я его люблю. Поэтому я не буду больше держать его на ручках. Он мне в грудь толкнул и сказал отвалить. Значит, я отваливаю. С нотациями, с деньгами, со всем.
— Ты сволочь.
— Хорошо.
Я не стала это обсуждать. Села в машину и уехала.
Прошло полтора месяца.
Артём сдал ОГЭ. Не блестяще, не плохо — на свои твёрдые тройки и четвёрки. Английский — на четвёрку, что меня даже удивило: курсы кончились в начале месяца, дальше он, видимо, готовился по тетрадкам. Лена прислала фотографии аттестата без подписи. Я лайкнула.
Репетитор по математике, как мне потом рассказала мама, проработал с ним до конца — Лена платила, видимо, из своих, или брала у кого-то ещё. Я не уточняла.
Английский Артём бросил. Это было ожидаемо.
Телефон у него теперь со скромным интернетом, который оплачивает Лена. По рассрочке плачу я, как и подписывалась, — выплачу до конца, потому что это мой договор с банком, а не с Артёмом. Через семь месяцев он закроется.
Мама со мной разговаривает. Сначала сухо, потом обычно. Один раз сказала: «Может, ты и права». Я не стала развивать.
С Леной у нас наладилось до состояния «созваниваемся раз в две недели». Я приезжаю к ним на дни рождения и на праздники. Я больше не вожу пакеты. Я вожу торт, как все нормальные тёти. Лена смотрит на торт так, как будто это упрёк, но молчит.
Артём один раз написал мне сам. Без матери, я это сразу поняла по тексту.
«Тёть Надь, привет. Я хотел сказать, что я тогда был неправ. И вообще».
Я ответила:
«Услышала. Спасибо».
Он напечатал «…» и долго печатал. Потом написал:
«Ты вернёшься?»
Я подумала. И ответила честно:
«Артём, я никуда не уходила. Я просто перестала платить и таскать тебе расписания. Я твоя тётя. Если тебе будет нужно поговорить — пиши. Если тебе будет нужны деньги — это не ко мне».
Он не ответил.
И я поняла, что это и есть нормальный ответ. Подросток, который написал тёте, потому что соскучился, — пишет дальше. Подросток, который написал, чтобы вернуть кран с деньгами, — замолкает.
Я не злюсь на него. Я не злюсь на Лену. Я не злюсь на маму. Я просто живу.
Иногда, когда я надеваю утром свитер и провожу рукой по груди, я нащупываю там то место, куда он меня толкнул. Никакого следа, конечно, нет — какой след от ладони шестнадцатилетнего, который сам ещё не понял, что у него взрослая рука. Но я нащупываю это место и думаю: спасибо ему. Если бы он не толкнул, я бы ещё лет пять возила пакеты, расписания и переводы. И называла бы это любовью.
Любовь — это, наверное, что-то другое. Любовь — это когда ты не должна потирать грудь, чтобы понять, кому ты платишь.