Двенадцать лет я накрывала новогодний стол для родни Сергея. Началось тихо: в первый год пришло четверо, я сделала оливье и запекла курицу. Всем понравилось. Кто-то сказал: «Женя, у тебя золотые руки.» Я была польщена. Кто ж знал, что это не комплимент, а приговор на двенадцать лет вперёд.
В прошлом декабре Сергей зашёл на кухню, пока я резала морковь, и сообщил буднично:
— Я позвал ещё дядю Борю с тётей Аней. Без детей, так что всего десять выйдет.
Я молча сложила морковь обратно в пакет и пошла за тетрадкой. Считать.
Как я сама себя в это втянула
Это правда, никто не заставлял. В первый год я решила: раз у Сергея однушка на «Щёлковской», а у нас просторная двушка в Марьино, то почему нет. Его мама Валентина Алексеевна приехала с тортом, деверь Лёня принёс шампанское. Было уютно и немного торжественно. Я тогда ещё не понимала, что один раз сказать «приходите, конечно» — это подписаться под этим на годы вперёд.
На второй год пришёл Лёня уже с Катей. На третий, с Катей и малышом. На четвёртый Валентина Алексеевна предложила позвать соседей Гришиных: «Они одни останутся». Я согласилась. На пятый год соседи Гришины позвали сами: «Мы уже привыкли, Женечка, вы не против?» Я ответила, что конечно не против.
Ну, кто везёт, на того и грузят. Я это знала. Просто не думала, что везу именно я.
Постепенно гостей стало семь-восемь, и это уже никого не удивляло. Я перестала спрашивать, сколько будет людей. Просто готовила на всех. Так было проще, чем каждый раз объяснять, почему мне важно знать заранее. Сергей, кстати, тоже не спрашивал. Он говорил кому надо «приходите», и всё. Стол каким-то образом оказывался накрытым.
Я делала хорошо и молчала. Это, как оказалось, самая дорогая моя привычка.
У вас бывало такое, когда вы сами не замечаете, как одно маленькое «можно» превращается в обязанность на двенадцать лет?
Четыре шестьсот и два дня без выходных
Тридцатого декабря я составила список. На продукты в том декабре ушло четыре шестьсот. Без спиртного, спиртное я попросила везти самих. Оливье делаю двойной объём, потому что наши мужчины успевают съесть полтазика до того, как гости сядут. Горячее, телятина в духовке с чесноком и розмарином. Холодная нарезка. Ещё запечённые грибы с картошкой отдельно, потому что Лёнина Катя не ест мясо. Это выяснилось на шестом году, когда она первый раз сказала об этом вслух.
Тридцатого я провела на кухне с одиннадцати утра до девяти вечера. Тридцать первого, с десяти до пяти. Ела стоя, над раковиной, что-то из обрезков. Сергей дважды заходил, спрашивал про запах: «Вкусно. Телятина?» Я кивала. Он уходил. В квартире играло радио, кажется что-то новогоднее. К шести я переоделась, причесалась и поставила всё на стол. Руки ныли. Голова тоже.
Сергей заглянул на кухню в четыре и спросил:
— Помочь?
— Нет, — сказала я. — Уже не нужно.
Он кивнул и ушёл смотреть телевизор. По-моему, с облегчением.
Я потом долго думала: а если бы сказала «да»? Но поняла, что он бы и правда помог, и это было бы хорошо, но назавтра снова было бы то же самое, а через год снова десять человек. Дело было не в помощи. Дело было в том, кто принимает решения. А решения принимал Сергей. А исполняла я.
А ещё через час я накрыла на десять человек и вышла переодеться, в первый раз за два дня.
Когда оливье стало маминым рецептом
Валентина Алексеевна пришла раньше всех. Осмотрела стол, переставила вазочку с оливками, поправила скатерть и сказала мне:
— Хорошо. Но в следующий раз попробуй добавить в оливье яблоко — будет пикантнее.
Это мой оливье. По рецепту своей мамы: говядина, корнишоны, яйца, варёная морковь. Никакого яблока. Никогда.
Дядя Боря с тётей Аней оказались приятными. Он сразу подсел к Лёне, они о чём-то своём. Тётя Аня попробовала телятину и повернулась ко мне:
— Вы сами маринуете? Это что-то особенное.
— Да, своё, — сказала я.
— Надо же. Я думала, это Валечкин рецепт.
Я обернулась. Валентина Алексеевна в тот момент разливала шампанское и, похоже, ничего не слышала. Или сделала вид. Я решила не уточнять.
Гости ели, разговаривали, смеялись. Я несла блюдо, убирала пустые тарелки, приносила следующее. Кто-то попросил хлеб, у кого-то кончилось вино. Я ходила на кухню, возвращалась. Было шумно, весело, тепло в квартире. Все отдыхали.
Где-то в одиннадцать тридцать Лёня предложил тост за хозяйку. Все подняли бокалы. Я стояла в дверях с блюдом в руках, потому что как раз несла горячее.
Полночь. Загадали желания, Сергей меня поцеловал и прошептал:
— Ты у меня лучшая.
Я улыбнулась. Где-то внутри уже знала, что скажу ему утром.
Гости уехали в половине второго. Катя помогла убрать со стола и помыла часть посуды, у неё болела голова, но она осталась. Молодец, Катя. Лёня к тому времени устроился в кресле. Сергей тоже уснул. Дядя Боря перед уходом крепко пожал мне руку и сказал: «Хозяйка у вас, Серёжа, золото.» Сергей к тому моменту уже не слышал. Его, наверное, не было в комнате.
В два ночи я домыла последнюю сковороду, вытерла плиту и выключила свет на кухне. Тихо. Наконец-то.
Один разговор первого января
Утром Сергей варил кофе. Я сидела напротив с кружкой чая, первый раз за два дня просто сидела, не делала ничего. За окном было светло и пусто, Марьино в первый день января всегда такое. Редкие машины, тихо, воздух морозный.
— Слушай, — сказал он, — а в следующем году позовём дядю Пашу из Балашихи? Он один последнее время.
Я посмотрела на него. Не злилась. Точнее, что-то внутри стало на место, и стало неожиданно легко.
— Нет, — сказала я.
— В смысле?
— В следующем году мы идём в ресторан или едем к кому-нибудь. Я больше не накрываю новогодний стол для всей семьи.
Он смотрел на меня так, словно я заговорила на иностранном языке. Потом медленно:
— Но ведь традиция...
— Двенадцать лет я в одиночку накрываю на всю твою родню. Начиналось с четырёх человек, сегодня было десять. Это не традиция, Серёж. Это моя работа. Без выходных, без оплаты и без чьей-либо помощи. Я два дня не выхожу из кухни, пока ты приглашаешь гостей. Всё.
Он молчал. Потом налил себе кофе, сел и произнёс:
— Ладно. Понял.
Больше к этому в тот день не возвращались.
Я не знаю, что он думал. Я думала о том, что за двенадцать лет ни разу не встретила Новый год сидя за столом до конца, пока гости не разошлись. Всё время что-то носила, подавала, убирала. Точнее, один раз всё же сидела, в самую первую ночь. Тогда нас было четверо, и Валентина Алексеевна сама помыла тарелки. Мы поговорили про что-то, смеялись. Это было хорошо. Тот первый год был другим.
Может, я тогда и решила повторить. Только повтора не получилось, каждый следующий год был чуть больше предыдущего.
Я думала об этом ещё долго. О том, что двенадцать лет назад, когда Валентина Алексеевна помыла тарелки, это было её жест. А я его прочитала как сигнал: «Тут всё хорошо, давай следующий год тоже у вас». Хотя она, может, просто хотела помочь. Может, всё могло пойти иначе. Не знаю.
Стоило двенадцать лет накрывать стол в одиночку, или нужно было сказать об этом раньше, ещё до того, как это стало традицией? Я выбрала сказать первого января, без слёз и длинных разборок, просто за кофе. Если эта история отозвалась, подпишитесь: я пишу о том, о чём за праздничным столом обычно не говорят вслух.