Рюмка ударилась о стену над сервантом, отскочила и упала на ковёр целая. Хрусталь. Бабушкин ещё, чешский, из того сервиза, что она берегла на «когда внуки вырастут».
— Всё ей, а мне ничего! — Виктор стоял посреди комнаты, красный, в расстёгнутом пиджаке, и тыкал пальцем в мою сторону. — Сидела тут как клуша, а теперь хозяйка! Я сын! Я сын её, понимаешь?
За столом замолчали. Тётя Галя поставила вилку, не донеся до тарелки. Соседка Тамара Ивановна, которая помогала с поминками, медленно опустила половник в кастрюлю с борщом. Лариса, жена Виктора, дёрнула его за рукав, но как-то вяло, для виду.
Я посмотрела на рюмку на ковре. Поднимать не стала.
— Витя, сядь, — сказала тётя Галя. — Девятый день, постыдись.
— Постыдись? — он засмеялся коротко, нехорошо. — Это пусть она стыдится. Мать в гробу, а у неё уже всё расписано.
Я налила себе воды. Рука не дрожала. Я думала об этом потом, дома, когда осталась одна — почему не дрожала. Видимо, всё дрожание у меня закончилось ещё в марте, когда бабушка перестала узнавать ложку.
— Виктор Сергеевич, — сказала Тамара Ивановна, не глядя на него, — я Нину Павловну тринадцать лет видела каждое утро. Аня к ней через день приезжала, потом каждый день, потом совсем сюда переехала. Вы за это время сколько раз были?
— А вам какое дело? — огрызнулся он.
— Никакого, — спокойно ответила она. — Я просто борщ принесла. По-соседски.
Виктор постоял, подышал тяжело, потом сел. Налил себе ещё. Лариса что-то шепнула ему на ухо, он кивнул, но смотрел уже не на меня, а на сервант. Считал, кажется, сколько там посуды.
Поминки закончились в шесть. Я мыла посуду одна — Лариса сослалась на голову, Виктор ушёл курить и не вернулся за стол. Тётя Галя помогла собрать тарелки, потом обняла меня в коридоре, постояла молча и ушла. От неё пахло корвалолом.
Тамара Ивановна осталась последней.
— Аня, — сказала она, надевая пальто, — ты тетрадку-то береги.
— Берегу.
— Он же придёт. Не сегодня, так завтра.
— Знаю.
Она кивнула и ушла. Я закрыла дверь на оба замка.
***
Тетрадку я завела не для дяди. Завела для себя — потому что в первый год, когда бабушке поставили диагноз, я ещё думала, что справлюсь между работой и поездками, и мне нужно было видеть, на что уходят деньги. Сорок восемь рублей за пачку памперсов. Триста двадцать за пелёнки одноразовые. Тысяча сто за капельницу на дому. Я записывала в тетрадь в клеточку, в две колонки: дата и сумма. Просто чтобы понимать.
Через год тетрадь стала привычкой. Через три — архивом.
Я открыла её вечером, после поминок. Тринадцать лет, четыре тетради. Первая — ещё с моим почерком студентки, круглым. Последняя — почерком уставшего человека, который пишет на углу кухонного стола, стоя.
Сиделка с октября позапрошлого года — четырнадцать тысяч в месяц, потом восемнадцать, потом двадцать две. Это когда я уже не справлялась одна и пошла на полставки на работе, потому что бабушку нельзя было оставлять.
Памперсы. Пелёнки. Смесь питательная. Зонд. Лекарства, которые не входят в льготы. Такси до больницы и обратно — бабушку нельзя было в общественном транспорте после второго инсульта.
Ремонт труб в ванной — потому что протекло, а вызывать мастера и платить пришлось мне.
Похороны — отдельная страница. Виктор на похоронах был. Стоял у могилы в новом пальто, плакал. Денег не дал.
Я закрыла тетрадь, положила в ящик стола, рядом с папкой документов. В папке — дарственная на квартиру, оформленная два года назад. Завещание на остальное — сберкнижку, мебель, дачу в Тарасовке. Бабушка оформила всё через нотариуса, сама ездила, на такси, я её отвозила. Сказала тогда:
— Аня, чтобы потом не делили.
Я думала — мама с дядей Витей не будут делить. Мама умерла семь лет назад, это правда. Но Виктор-то был.
Бабушка знала своего сына лучше меня.
***
Он позвонил в среду, через два дня после девятого.
— Аня, надо поговорить.
— Говори.
— Не по телефону. Я подъеду.
— Завтра в семь.
— Я сегодня могу.
— Завтра в семь, дядь Вить. Я сегодня на работе допоздна.
Он помолчал, потом сказал — ладно, и положил трубку.
На работе я была до шести. Потом заехала в нотариальную контору, забрала ещё одну заверенную копию дарственной — на всякий случай. Юрист, к которому я ходила перед смертью бабушки, сказал: всё чисто, всё в порядке, можете не волноваться. Дарственная зарегистрирована, квартира уже два года ваша де-юре. Завещание тоже без нюансов — обязательной доли у Виктора нет, он не был на иждивении.
— А если будет оспаривать? — спросила я тогда.
— На каком основании? Психическое состояние? Есть медкарта, есть справки от невролога, она была в ясном сознании до последних трёх месяцев. Дарственная оформлена за два года до этого периода. Шансов ноль.
Я возвращалась домой по тёмной улице и думала — почему всё в порядке, а внутри тяжело. Потом поняла. Потому что я ещё не сказала ему «нет». Пока я не сказала «нет», я как будто не верила, что это уже случилось.
***
В четверг в семь он пришёл. Один, без Ларисы. В руках — бутылка коньяка. Поставил на стол, как будто это что-то значило.
— Ань, прости меня за поминки. Я переживал.
Я кивнула. Чайник я не поставила.
— Ну ты чего, не сядешь даже?
Я села. Напротив.
— Я слушаю, дядь Вить.
Он покрутил бутылку в руках, посмотрел на сервант — на тот самый, чешский — и начал издалека.
— Аня, я понимаю, ты много для мамы сделала. Я благодарен. Я правда благодарен. Но ты пойми, я сын. По закону половина моя. Это не моё личное хотение, это закон.
— Какой закон?
— Наследственный. Я единственный прямой наследник по мужской линии, ты внучка, ты по представлению. Половина мне, половина тебе. По-честному.
— Понятно.
Он откашлялся, ободрённый моим «понятно».
— Я не хочу скандала. Давай так — квартиру ты продаёшь, делим пополам. Дачу можешь забрать, она копейки стоит. Книжка — пополам. Мебель не нужна, забирай.
— Ты с юристом советовался?
— А чего мне с юристом. Я и так знаю.
— Понятно.
Я встала, открыла ящик, достала папку. Положила перед ним. Молча.
Он смотрел сначала на папку, потом на меня.
— Что это?
— Открой.
Он открыл. Прочитал. Перечитал. Лицо у него стало сначала растерянное, потом обиженное, потом злое — в этом порядке, я следила.
— Это что, дарственная?
— Да.
— Какого числа?
— Двадцать третье октября. Два года назад.
— Это подделка.
— Это нотариальная копия. Оригинал у меня в банковской ячейке.
Он положил папку на стол. Положил аккуратно, как будто она могла укусить.
— Аня, она была не в себе.
— Она была в себе. Есть заключение невролога от двадцать второго октября — за день до. Есть второе заключение от ноября. Есть видеозапись из нотариальной конторы — нотариус её спрашивала про родственников, про меня, про тебя. Она про тебя помнила, дядь Вить. Она сказала: «У меня есть сын Виктор, он живёт в Балашихе, мы не общаемся». Это в протоколе.
Он молчал.
— Завещание на остальное тоже оформлено тогда же. Книжка, дача, мебель.
— Сколько на книжке?
Я посмотрела на него.
— Дядь Вить, ты серьёзно?
— А что я. Я спрашиваю. Я имею право знать.
— Не имеешь.
Он встал. Тяжело, опираясь на стол.
— Ладно. Ладно, Ань. Я понял. По-хорошему ты не хочешь. Будем по-плохому.
— По-плохому это как?
— Найду юриста. Будем оспаривать. Я её сын, я её один растил после отца, я ей всю молодость отдал. А ты тут… подумаешь, кашку варила.
Вот тогда он это и сказал.
Подумаешь, кашку варила.
Я кивнула. Спокойно. Записала эту фразу про себя, как в тетрадь, в две колонки — дата и сумма. Только сумма была не в рублях.
— Хорошо, дядь Вить. По-плохому так по-плохому.
***
Лариса написала мне в пятницу вечером. В вотсапе. Длинное сообщение, с переходами на «мы же семья» и «не доводи до суда».
«Аня, мы посовещались и решили так. Витя готов отказаться от квартиры, если ты отдашь дачу и половину книжки. Это очень по-божески с его стороны, имей совесть. Он младший в семье, ему мать обещала».
Я перечитала два раза. Особенно про «обещала».
«Лариса, бабушка ничего не обещала. Все её решения зафиксированы у нотариуса. Если у Виктора есть вопросы — пусть обращается в суд».
«Аня, ты соображаешь вообще? Ты родню в суд посылаешь?»
«Не я в суд, а вы. Я просто принимаю к сведению».
Она написала ещё четыре сообщения. Я прочитала, не ответила.
В субботу днём в семейный чат — там были тётя Галя, две двоюродные сестры по линии деда, Виктор и Лариса — Виктор скинул длинный текст. Что я воспользовалась слабостью больной старушки. Что мать на смертном одре «явно была не в адекватном состоянии». Что он намерен «защищать память». И в конце — «у меня есть свидетели, что мать неоднократно говорила о намерении разделить имущество поровну».
Я не ответила в чат. Но ответила тёте Гале лично.
— Тётя Галя, у меня вопрос. Бабушка тебе когда-нибудь говорила, что хочет всё пополам делить?
В трубке помолчали.
— Аня, я не хочу в это лезть.
— Я не прошу лезть. Я прошу честно сказать.
Опять молчание. Потом:
— Нина мне говорила в прошлом году. Сказала: «Витя пришёл, денег просил, я не дала, я ему сказала — я тебе свою долю отдала, когда мы дом в Тарасовке делили после отца, и больше ты ничего от меня не получишь». Это её слова, Ань. При мне говорила.
— Спасибо.
— Только в суд я не пойду.
— И не надо. Мне просто знать.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. Тарасовка. Я и забыла, что бабушка с дядей Витей делили родительский дом в восемьдесят девятом. Бабушка отказалась от своей доли в его пользу. Я знала это смутно, как семейный фон. А оказывается, это не фон. Это документ.
В понедельник я поехала в Тарасовку, в местный архив. Заплатила за выписку. Получила копию.
В восемьдесят девятом Нина Павловна Климова отказалась от своей доли в наследстве отца в пользу брата Виктора Сергеевича Климова. Всё чисто, всё с печатями.
Я положила копию в ту же папку.
***
Юрист дяди Вити позвонил мне через неделю. Молодой голос, уверенный.
— Анна Михайловна, мы готовим иск о признании дарственной недействительной. Прошу вас рассмотреть вариант досудебного урегулирования.
— Какой вариант?
— Виктор Сергеевич готов на тридцать процентов от стоимости квартиры.
— Понятно. У меня встречное предложение. Передайте Виктору Сергеевичу, что у меня есть выписка из тарасовского архива от восемьдесят девятого года. Бабушка отказалась от своей доли наследства в пользу брата. У меня также есть показания свидетеля — её сестры — что она говорила об этом отказе вслух как о завершённом расчёте. И ещё. Я веду тетрадь учёта расходов на бабушку с две тысячи двенадцатого года. Чеки, переводы сиделке, оплата медикаментов, оплата похорон. Сумма за тринадцать лет — два миллиона восемьсот сорок тысяч рублей. Виктор Сергеевич не участвовал ни в одной строчке. У меня есть переписка в семейном чате, где он отказывался скидываться на сиделку. У меня есть показания соседки и медсестры, которая делала уколы.
Юрист молчал.
— Если он подаёт иск, я подаю встречный — о возмещении расходов на содержание наследодателя, статья тысяча сто семьдесят четвёртая Гражданского кодекса. Это законная норма, не моё изобретение. И я подаю в порядке регресса ко всем потенциальным наследникам, не только к Виктору Сергеевичу. Передайте, пожалуйста, дословно.
Он сказал — передам. И положил трубку.
***
Виктор приехал в субботу. Без бутылки, без Ларисы. Постучал, я открыла. Впустила в коридор, дальше не пустила.
— Аня, я не знал про статью.
— Я знаю.
— Я не знал про восемьдесят девятый.
— Это твой родительский дом, дядь Вить. Который ты от бабушки получил, потому что она отказалась. Ты в нём вырос. Ты в нём живёшь.
Он стоял в коридоре, маленький в своём пальто, и смотрел в пол.
— Я отзову иск.
— Хорошо.
— Только… Аня. Дай мне хоть что-то. Хоть фотоальбом отцовский. Мама его берегла. Там его фотографии армейские, я их в детстве смотрел.
Я подумала. Подумала о том, как он стоял у могилы в новом пальто. О том, как кричал на поминках. О том, что фотоальбом отца — это дедушка, которого я не помнила, но бабушка про него рассказывала каждый вечер последние полгода, путая его со мной, и я молча сидела и слушала, потому что ей это было нужно.
— Нет.
— Аня.
— Нет, дядь Вить. Я тебе одну вещь дам.
Я ушла в комнату. Достала из серванта ту самую рюмку — чешскую, с золотым ободком. Ту, что он швырнул в стену на поминках, а она не разбилась, потому что хрусталь у бабушки был настоящий, а ковёр толстый.
Принесла, вложила ему в руку.
— Это твоя. Помнишь? «Всё ей, а мне ничего». Возьми. Чтобы помнить.
Он смотрел на рюмку. Я смотрела на него. Он что-то хотел сказать, но не сказал. Развернулся и вышел.
Я закрыла дверь на оба замка.
***
Прошло три месяца.
Иск он не подал. Юрист, видимо, объяснил ему перспективы. Тётя Галя сказала, что Лариса с ним полгода не разговаривала за то, что он «всё провалил». Потом помирились — у них кредит на машину общий, разойтись не могут.
В семейном чате Виктор написал ещё пару раз — что я бессердечная, что забыла родню, что бабушка в гробу переворачивается. Я вышла из чата. Не отвечать в чате нельзя — там читают, — а отвечать значит продолжать разговор. Я просто ушла.
Двоюродные сёстры написали лично. Одна — поддержала. Вторая — попросила «не выносить сор». Я первой ответила спасибо, второй — что сор был вынесен дядей Виктором ещё на поминках, и я с тех пор просто слежу, чтобы он не разлетелся дальше.
Тамара Ивановна заходит по-прежнему. Приносит борщ. Бабушку она помнит хорошо.
Тетрадь учёта я не выбросила. Положила в ящик стола, рядом с папкой. На всякий случай.
Квартиру я не продала. Живу в ней. Сервант стоит на том же месте. Сервиз — без одной рюмки.
На сберкнижке у бабушки оказалось четыреста двенадцать тысяч. Я сняла, заплатила за памятник — гранит, как она хотела, не дешёвый. Остаток лежит. Я к нему не прикасаюсь.
Дача в Тарасовке — продала. Деньги ушли в ремонт квартиры, в новые трубы, в замену окон, которые бабушка хотела поменять ещё лет десять назад, но всё откладывала.
Иногда я думаю — а что, если бы бабушка не оформила дарственную? Что, если бы я не вела тетрадь? Что, если бы Тамара Ивановна не пришла с борщом на поминки и не услышала про «кашку»?
Я бы, наверное, поделила. Из стыда. Из «он же дядя». Из «мы же семья».
Хорошо, что бабушка знала своего сына.
И хорошо, что я её внучка.