— Я не понимаю, что тут обсуждать. Она останется без крыши над головой. Мы что, звери?
Муж сидел на кухне, подперев голову рукой. Газета давно выпала из его пальцев, он даже не заметил. Сын стоял напротив меня, сверля взглядом.
— Мам, ну пожалуйста. Это временно. Неделя, максимум две.
Я отодвинула стул и села. Чувствовала, как густеет воздух в комнате. Лёшка не умел просить. С детства он скорее промолчит, чем будет клянчить. Но сейчас он стоял на своем, и это пугало.
— Слушай, сын, а где её родители? Где подруги? Почему мы должны решать чужие проблемы?
— Она с ними поругалася. В общагу обратно не пускают. Мам, я сам бы снял ей квартиру, но ты же знаешь мою зарплату.
Я знала. Четыре года техникума, работа в автосервисе. Денег хватало только на карманные расходы и изредка сходить в кино.
— Алина сказала, что будет помогать по дому, — добавил он тихо, словно это был главный козырь.
Я посмотрела на мужа. Игорь Петрович вздохнул и наконец поднял глаза.
— Оль, ну чего ты в самом деле? Человек в беде. Пусть поживет. Главное, чтобы порядок был и уважение.
— Порядок? — я не сдержала усмешку. — У нас двушка. Я на кухне сплю, потому что гостиную вы отдали под телевизор. Где мы её положим?
— У Лёшки комната большая, — спокойно ответил муж. — Поставят раскладушку или диван разложат. Не впервой.
— Игорь, это наша квартира. Наша с тобой. Мы её заработали, когда вкалывали на двух работах.
— Оль, прекрати. Сын просит.
Он сказал это таким тоном, что я замолчала. Не от испуга, скорее от усталости. Мне уже пятьдесят два. За эти годы я научилась выбирать битвы. И эту я, кажется, уже проиграла.
В коридоре раздался шорох. Я обернулась. В дверях кухни стояла Алина.
Я видела её всего пару раз до этого. Сына я не ограничивала, он взрослый. Но сейчас она выглядела иначе. Не как та яркая девчонка с выпуклыми ресницами, которую я встретила в парке месяц назад.
Она была бледная, с красными глазами. Волосы собраны в неаккуратный пучок. В руках маленькая спортивная сумка, через плечо висит старый плюшевый заяц.
— Ольга Викторовна, — голос дрожал. — Я понимаю, это наглость с моей стороны. Я не доставлю хлопот. Честно-честно.
Она шагнула вперед и чуть не споткнулась о порог.
— Я буду убирать, готовить, стирать. Что скажете.
Я молчала несколько секунд. Смотрела на эту почти ребенка, которая сжимала игрушку так, будто это её последняя ценность.
— Садись, — кивнула я на свободный стул. — Есть будешь?
Она расплакалась. Не громко, без истерики. Просто потекли слезы по щекам, и она быстро вытерла их тыльной стороной ладони.
— Спасибо, — прошептала она.
Игорь Петрович довольно крякнул и развернул газету. Лёшка облегченно выдохнул и улыбнулся мне той улыбкой, от которой у меня всегда таяло сердце.
— Мам, ты лучшая.
Я встала и достала из холодильника суп. Разогрела, налила в тарелку. Поставила перед Алиной.
— Ешь. А потом поговорим.
Она взяла ложку, но не торопилась. Смотрела на меня снизу вверх.
— Я отработаю, честно.
— Отработает она, — проворчала я, садясь напротив. — Слушай сюда, девочка. Временная регистрация? Никакой. Даже не проси. Паспорт я твой смотреть не буду, но в паспортный стол мы не пойдем. Поживешь так.
— Хорошо, — кивнула она быстро.
— Второе. Никаких гостей без моего ведома. Я не хочу, чтобы у меня в квартире толпа неизвестных лиц шлялась.
— Хорошо.
— Третье. Ты помогаешь по дому. Это не значит, что ты служанка. Но и лежать на диване целыми днями никто не позволит.
— Я согласна на всё.
Я вздохнула. Она была слишком покладистой. Слишком быстрой на согласия. В моем возрасте это всегда казалось подозрительным.
— Сколько тебе, кстати? — спросила я.
— Двадцать.
Двадцать лет. На три года старше Лёшки. Но выглядела она младше. И этот заяц.
— Ладно. Живи. Но помни: это мой дом, мои правила.
Лёшка подошел и обнял меня за плечи.
— Спасибо, мам.
Алина наконец начала есть суп. Медленно, аккуратно. Я заметила, как дрожат её пальцы на ложке. Сердце кольнуло. Может, я просто слишком подозрительная? Может, человеку действительно нужна помощь?
Первую неделю всё шло на удивление хорошо.
Алина вставала раньше всех. Я просыпалась от запаха кофе и свежих блинчиков. Она успевала помыть полы в коридоре и протереть пыль в гостиной до того, как я выходила из своей импровизированной спальни на кухне.
— Доброе утро, Ольга Викторовна! — звенел её голос. — Я испекла оладушки, как вы любите, с яблоками.
Я моргала, еще не проснувшись до конца, и не верила своим глазам. Моя кухня сияла. Плита вычищена до блеска. Раковина белая.
Игорь Петрович тоже заметил.
— Ну, молодец девка, — говорил он за завтраком, жуя оладьи. — Золото, а не человек. А ты, Оля, боялась.
— Я не боялась, я предвидела, — огрызалась я, но в душе таяла.
Лёшка светился от счастья. Он стал чаще бывать дома, меньше пропадать с друзьями. Вечерами они с Алиной сидели в его комнате, я слышала приглушенный смех.
На седьмой день я вернулась с работы пораньше. Обычно я задерживалась допоздна, но в пятницу отпустили на час раньше.
Открываю дверь своим ключом. В прихожей пахнет чем-то вкусным, мясным. Раздеваюсь, прохожу на кухню.
Алина стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле. Увидела меня, улыбнулась.
— Ольга Викторовна, я решила вас побаловать. Гуляш по-венгерски. Рецепт из интернета.
— Молодец, — кивнула я, садясь на стул. Вдруг замечаю, что на столе нет моей любимой солонки. Такая смешная, в виде божьей коровки. Мне её дочка подруги из Турции привезла.
— А где солонка? — спрашиваю.
Алина замерла на секунду. Потом продолжает мешать.
— А, эта. Она же старая была, треснутая. Я её выкинула.
— Выкинула? — я медленно поворачиваюсь к ней. — Она была коллекционная. Ей двадцать лет.
— Ну простите, я не знала, — Алина пожимает плечами. — Зато новую купим, в магазине. Сейчас такие красивые есть.
Я хочу сказать что-то резкое, но в этот момент входит муж.
— О, гуляш? Чудно. Ань, умница.
— Алина, пап, — поправляет она с легкой улыбкой.
— Алина, прости, старый стал, — смеется Игорь Петрович.
Я смотрю на них обоих. Чувствую что-то не то. Какое-то смутное беспокойство.
Но решаю не ссориться. В конце концов, солонка — это просто солонка.
Я ещё не знала, что это только начало.
Что через месяц эта девочка, которая плакала на моей кухне, будет командовать моим мужем.
Что я проснусь чужой в собственной квартире.
И что мой собственный сын предаст меня за поцелуй и обещание.
Прошло три недели. Я перестала узнавать свой дом.
Раньше наша двушка была простой и понятной. В гостиной телевизор, два кресла и диван. На кухне стол, покрытый клеенкой в цветочек. В спальне шкаф и кровать. Всё скромно, но уютно.
Теперь везде были следы Алины.
В гостиной появились её подушки с какими-то непонятными надписями на английском. На журнальном столике вместо моих салфеток ручной работы стояли её свечи с резким запахом ванили. Я не выношу ваниль. У меня от неё голова болит. Но никто не спросил.
— Оль, ну чего ты дышишь? — сказал муж, когда я пожаловалась. — Девушка старается уют создать.
— Уют? — я обвела рукой комнату. — Игорь, это мой дом, я тут двадцать пять лет живу. Я сама знаю, как уют создавать.
— Времена меняются, — отрезал он и уткнулся в телефон.
Телефон. Я не сразу заметила, но Игорь Петрович стал проводить в телефоне всё свободное время. Раньше он смотрел новости по телевизору, читал газету. Теперь сидел в соцсетях. С кем он там переписывался, я не знала.
На следующее утро грянул первый серьезный скандал.
Я проснулась в шесть утра, как обычно. Пошла на кухню ставить чайник. Открываю холодильник и вижу: моя кастрюля с борщом, которую я сварила вчера, стоит переставленная на другую полку. А на её месте коробка с тортом. Торт был надкушен прямо из коробки, без тарелки.
— Алина! — позвала я негромко.
Она вышла из Лёшкиной комнаты, зевая и потягиваясь. На ней была моя футболка. Та самая, которую я купила в Питере, с надписью «Санкт-Петербург. Город белых ночей».
— Это что?
— Футболка, — она посмотрела на меня удивленно. — Вы же не носите такие вещи. А мне нравится. Лёша сказал, что можно взять.
— Лёша не имеет права распоряжаться моими вещами.
— Ольга Викторовна, ну не кипятитесь. Верну, постираю. Что вы из мухи слона делаете?
Она говорила спокойно. Даже слишком спокойно. В её голосе не было той робости, с которой она въезжала.
— Про торт.
— А что торт? — она моргнула. — Я голодная была ночью. Вы бы не отказались, если бы я предложила.
— Торт не мой. Это я соседке на день рождения несла. Завтра у неё юбилей.
Алина замерла. Но не растерялась.
— Ой, простите. Я не знала. Я куплю новый.
— На какие деньги?
— А у меня есть. Лёша дал.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Сын дал ей денег? Он зарабатывает сорок тысяч, из них половину отдает мне на еду и коммуналку. Остальное тратит на бензин и сигареты. Откуда у него лишние деньги?
— Лёша! — крикнула я.
В дверях показался сонный сын.
— Чего орешь с утра?
— Ты дал Алине деньги на торт?
— Ну дал, — он почесал затылок. — Она попросила. Сказала, хочет сладкого. Я и дал тысячу.
— Тысячу? На торт?
— Мам, отстань, это мои деньги.
— Твои деньги, которые ты тратишь на девчонку, которая живёт в моём доме бесплатно, ест мою еду и носит мои футболки?
Лёшка покраснел. Алина поджала губы.
— Я могу уйти, — тихо сказала она. — Не нужна я тут.
Она развернулась и пошла в комнату. Через пять секунд оттуда донёсся всхлип.
— Ну и вали! — крикнула я, понимая, что перегибаю, но остановиться уже не могла.
Лёшка посмотрел на меня с такой ненавистью, что я отшатнулась.
— Знаешь что, мать? Ты всегда была стервой. Я терпел всю жизнь. Но сейчас ты достала даже меня.
Он хлопнул дверью комнаты прямо перед моим носом.
Я осталась стоять в коридоре одна. Чайник на кухне уже выключился, но я даже не помнила, что хотела пить чай.
Вечером того же дня Игорь Петрович устроил мне разнос.
— Ты зачем девчонку довела до слез?
— Какого слез? Она притворяется.
— Не притворяется, я видел. Она всю ночь проплакала. Лёшка потом ко мне пришел, просил поговорить с тобой.
— Ты серьезно?
— Оля, ты посмотри на себя. Ты вечно всем недовольна. То подушки не так стоят, то свечи не пахнут, то торт не тот. Девушка старается, готовит, убирает. А ты её гнобишь.
— Я гноблю? — мой голос сорвался на визг. — Игорь, она мою футболку надела! Она без спроса ест то, что я готовлю для других!
— Да плевать тебе на ту футболку, ты её десять лет не носила. А соседка и без торта обойдется. Купишь ей что-нибудь другое.
— Дело не в футболке и не в торте. Дело в уважении.
— Она тебя уважает, — муж махнул рукой. — Просто ты не замечаешь.
— Я не замечаю? А ты замечаешь, что она командует в этом доме?
— Не командует, а помогает.
— Помогает? — я засмеялась горько. — Ты видел, что она сделала с моей кухней?
Я открыла шкафчики. Всё было переставлено. Мои кружки, которые стояли на нижней полке тридцать лет, оказались на верхней. Я маленького роста, мне до них не дотянуться. Кастрюли переложены в ящик, куда я никогда их не клала. Специи стояли в алфавитном порядке. Кому в голову придет сортировать специи по алфавиту?
— Она хотела как лучше, — пожал плечами муж.
— А кто её просил?
— Оль, ты невыносима. Я пошел спать.
Он ушёл в спальню и закрыл дверь. Я слышала, как он долго шебуршится там, а потом затих.
Я осталась на кухне одна. Села на табуретку, обхватила голову руками.
Мне казалось, что я сойду с ума.
На следующий день я ушла на работу рано, в полвосьмого. Вернулась в семь вечера. Устала, ноги гудели.
Открываю дверь. В коридоре темно. Прохожу в гостиную и замираю.
В моём кресле сидит Алина. В моём любимом кресле, которое я купила на свою первую серьезную премию. Она сидит с ногами, в моей футболке, с телефоном в руках. Смотрит какие-то видео на полной громкости.
— Алина.
— А, Ольга Викторовна, вы пришли, — она даже не выключила видео. Только сделала потише. — А я ужин приготовила. Макароны по-флотски. Лёша сказал, вы любите.
— Слезь с кресла. Это моё кресло.
— Ну что вы, оно удобное. Посижу немного.
— Я сказала, слезь.
Она вздохнула, как усталая учительница над нерадивым учеником, и медленно встала.
— Вам бы отдохнуть, Ольга Викторовна. Вы какая-то нервная.
— Я нормальная. А вот ты...
Я не договорила. Из ванной вышел Игорь Петрович. Он был в одном полотенце на бедрах.
— Оль, ты чего опять шумишь?
— Я ничего не шумлю. Я прошу соблюдать элементарные правила.
— Какие правила? — он вытер голову полотенцем. — Ты у нас начальница?
— Я хозяйка этой квартиры, Игорь. Не забывай.
Алина стояла в стороне и улыбалась. Такая улыбка, будто она знает что-то, чего не знаю я.
— Ольга Викторовна, вы просто устали, — сказала она сладким голосом. — Садитесь, я вам чай налью. С ромашкой. Успокаивает.
Она пошла на кухню. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как во мне закипает злость.
— Игорь, ты видишь, что происходит?
— Что происходит? — он нахмурился. — Девчонка чай тебе предлагает, а ты недовольна.
— Она ведёт себя как хозяйка.
— Она ведёт себя как человек, который хочет помочь. А ты ведёшь себя как...
Он не договорил. Но я поняла. Как старая карга. Как сварливая баба. Как та, кого пора списывать со счетов.
Я не стала пить чай. Ушла на кухню, легла на свой раскладной диван и лежала в темноте, слушая, как на кухне разговаривают Алина и Игорь Петрович.
— Игорь Петрович, не переживайте, она успокоится. Женщины в её возрасте такие.
— Ты права, наверное. Климакс, гормоны. Врачу бы её показать.
— Обязательно. Но аккуратно, чтобы она не обиделась.
— Спасибо тебе, Алин. Ты как лучик света в этом доме.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Моя собственная кухня, мой собственный муж, моя собственная жизнь, которая утекала сквозь пальцы. И эта девчонка, которая пришла в мой дом и теперь учила моего мужа, как со мной обращаться.
Я не спала почти всю ночь.
А утром произошло то, после чего я поняла: нужно что-то делать. Немедленно. Потому что дальше будет только хуже.
Я проснулась от громкого хлопка входной двери. Посмотрела на часы. Половина девятого утра, суббота.
Выхожу в коридор. Вижу: Алина выносит из моей спальни мои вещи. Складывает их в мусорные пакеты.
— Ты что делаешь?
— Ольга Викторовна, доброе утро, — она улыбнулась, как ни в чём не бывало. — Мы с Игорем Петровичем решили сделать перестановку. Ваша спальня слишком темная, вам там плохо спится. Мы переставим вас в гостиную, там уютнее.
— Переставите меня? — я не верила своим ушам. — Вы? Меня?
— Ну да. Гостиная больше, вам будет удобнее. А в спальне мы сделаем что-то вроде гостевой комнаты.
— Это моя спальня. Я там двадцать пять лет сплю.
— Ольга Викторовна, — она вздохнула с жалостью. — Перемены полезны. Не будьте консервативной.
В этот момент из спальни вышел Игорь Петрович. Он нес мой ночной столик.
— Игорь? — я смотрела на мужа, как на сумасшедшего. — Ты что творишь?
— Перестановку делаем, — сказал он спокойно. — Давно пора. А ты только рада должна быть. В гостиной окна на юг, солнца больше.
— Я не хочу в гостиную. Я хочу в спальню.
— Оль, не начинай с утра.
— Игорь, я тебя прошу, прекратите это безобразие.
— Не прекратим, — муж прошел мимо меня, неся столик. — Алина права, надо обновить дом. Ты тут музей развела.
Я стояла в коридоре. Мимо меня пронесли мой старый комод, мои книги, мои фотографии в рамках. Алина командовала:
— Игорь Петрович, этот ящик в кладовку. Эти вещи в шкаф в прихожей. А эти, — она кивнула на пакет с одеждой, — можно отдать в церковь. Ольга Викторовна всё равно это не носит.
— Не носит? — я схватила пакет. — Это моё выходное платье! Я его надеваю на праздники!
— На какие праздники? Вы же никуда не ходите.
Я посмотрела на Алину. На её наглую, уверенную улыбку. На мужа, который послушно таскал мои вещи, куда она указывала. На дверь комнаты сына, которая была плотно закрыта.
Лёшка даже не вышел.
Я поняла. Они не просто переставляют мебель. Они меня выселяют из собственного дома. Комнату за комнатой, вещь за вещью. А моя семья им помогает.
Я развернулась и ушла на кухню. Села на диван, который стал моей кроватью, и заплакала. В первый раз за много лет я плакала не от обиды, а от отчаяния.
Мне было пятьдесят два. У меня была своя квартира, муж, сын. И всё это рассыпалось за один месяц.
Потому что я пожалела наглую девчонку с плюшевым зайцем.
Знала бы я тогда, что самое страшное ещё впереди. Что через две недели я найду в телефоне мужа сообщения, которые разрушат всё окончательно.
Но это уже третья глава моей истории.
Перестановку закончили к вечеру.
Я сидела на кухне, которая теперь стала моей единственной территорией. Диван, раскладной, стоял у стены. Рядом я поставила старый торшер и маленькую тумбочку. Всё, что от меня осталось в этом доме.
Алина торжествовала. Она ходила по коридору босиком, напевала что-то и поглядывала на меня с жалостью.
— Ольга Викторовна, вы бы чай попили. А то сидите, как неродная.
— Я тут роднее всех, — ответила я, но голос прозвучал глухо.
Игорь Петрович устал после перестановки и лёг в спальню. Теперь спальня стала их с Алиной? Нет, формально она была гостевая. Но я видела, как туда занесли её вещи. Её косметику на трюмо. Её халат на крючке за дверью.
Лёшка так и не вышел из комнаты. Он обиделся на меня за утренний скандал. Или ему было стыдно. Я не знала.
Прошла неделя. Самая тяжелая неделя в моей жизни.
Я вставала в шесть, готовила завтрак для всех. Алина спала до десяти. Игорь Петрович пил кофе и уходил на работу. Лёшка уезжал в сервис.
Я оставалась одна. Убирала квартиру. Стирала. Гладила. Варила ужин.
Никто меня не благодарил.
Алина, просыпаясь, заходила на кухню, смотрела на приготовленную еду и кривилась.
— Опять овсянка? Ольга Викторовна, люди в двадцать первом веке едят нормально. Смузи, гранолу, авокадо.
— Я не знаю, что такое гранола, — ответила я. — И авокадо у нас в магазине не продают.
— Вы бы сходили в супермаркет, который за углом. Там всё есть. Или вам лень?
Я смотрела на неё и не верила. Эта девчонка пришла в мой дом с одной сумкой и плюшевым зайцем. А теперь учила меня, как жить.
— Деньги дай на авокадо, — сказала я. — Моя пенсия не резиновая.
— Ой, — она отмахнулась. — Жадность не порок, но ужасно неприятно.
Я сжала кулаки, но промолчала. Не хотела скандала. Лёшка и так почти не разговаривал со мной.
В пятницу Игорь Петрович сказал, что задержится на работе.
— У нас собрание, Оль. Не жди, ложись спать.
Я не придала значения. Легла в одиннадцать, долго не могла уснуть. В двенадцать услышала, как хлопнула входная дверь.
Муж пришёл. Но не один.
Я слышала голоса. Игорь Петрович говорил с Алиной. Они смеялись.
— Тихо, разбудите, — прошептал кто-то.
— Не разбудим, она спит как убитая, — ответил муж.
Я лежала, не шевелясь. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на всю квартиру.
Они прошли в гостиную. Я слышала, как открыли бутылку. Звякнули бокалы.
Мне захотелось встать, зайти и спросить: что происходит? Но я не могла. Тело одеревенело.
Я лежала и слушала.
— Игорь Петрович, вы такой классный, — голос Алины был томным, не таким, как днём.
— А ты красотка, — ответил муж. — Лёшка дурак, таких девушек не ценят.
— Да ладно, Лёша хороший. Но он мальчик. А мне нужен мужчина.
Я зажала рот подушкой. Не хотела, чтобы они услышали мой всхлип.
— А как же Ольга? — спросила Алина.
— Ольга? — муж усмехнулся. — Она старуха. С ней давно всё ясно. А ты молодая, красивая. Жизнь только начинается.
— Игорь Петрович, вы меня смущаете.
— Не Петрович. Просто Игорь.
Они замолчали. Я слышала только какие-то шорохи. Потом тихий смех Алины.
Я не выдержала. Встала, надела халат и вышла в коридор.
Свет в гостиной был притушен. На журнальном столике стояло вино и две тарелки с фруктами. Игорь Петрович сидел в моём кресле. Алина сидела на подлокотнике, положив голову ему на плечо.
Они увидели меня. Алина быстро отодвинулась. Игорь Петрович напрягся.
— Оль, ты чего не спишь?
— Вы что тут делаете?
— Вино пьём, — муж взял бокал и демонстративно отпил. — Проблемы?
— Игорь, она сидела у тебя на плече.
— Прислонилась, устала. Ты чего, ревнуешь? К девчонке? Совсем с ума сошла.
Алина поднялась и поправила волосы.
— Ольга Викторовна, простите, я пойду спать. Спокойной ночи.
Она вышла из гостиной, прошла мимо меня. Я заметила, что на ней был шёлковый халат. Мой шёлковый халат, который я купила десять лет назад в дорогом магазине и надевала два раза.
— Халат сними, — сказала я.
— Что? — она обернулась.
— Халат мой. Сними.
— Оля, прекрати, — Игорь Петрович встал с кресла. — Дай человеку поспать.
— Это мой халат, Игорь. Мой. Я его покупала на свои деньги. Она не имеет права его носить.
Алина вздохнула, медленно сняла халат и бросила его на пол.
— Нате. Не жалко.
Она ушла в спальню в одной футболке. Я осталась стоять в коридоре с халатом в руках.
— Ты ненормальная, — сказал муж. — У тебя точно гормоны шалят. Завтра к врачу запишу.
— Это ты ненормальный, Игорь. Ты мужик, тебе пятьдесят пять. А ты с двадцатилетней девчонкой вино пьёшь.
— Мы культурно отдыхаем. Чего ты придумала?
— Я ничего не придумала. Я видела, как она к тебе прижималась.
— Завидуешь? — муж усмехнулся. — Что она молодая, а ты старая?
Я будто пощёчину получила. Стояла, открыв рот, и не могла вымолвить ни слова.
Игорь Петрович прошёл мимо меня, хлопнул дверью спальни.
Я осталась одна в коридоре.
На следующий день была суббота. Лёшка уехал с утра к друзьям. Я осталась дома с мужем и Алиной.
Весь день я ходила по квартире, пытаясь понять, что происходит. Алина вела себя так, будто ничего не случилось. Она готовила обед, смотрела телевизор, разговаривала с Игорем Петровичем о погоде.
Но я видела. Видела, как он на неё смотрит. Как его взгляд скользит по её фигуре, когда она поворачивается спиной.
К вечеру я не выдержала.
— Игорь, давай поговорим.
— О чём?
— О нас. О том, что происходит в этом доме.
Мы сидели на кухне. Алина ушла в свою комнату, но дверь была открыта. Я говорила тихо, чтобы она не слышала.
— Ты меня больше не любишь?
Вопрос прозвучал глупо. Я сама это понимала. Но другого вопроса у меня не было.
— Оль, мы двадцать пять лет вместе. Какая любовь? Привычка.
— Мне не привычка нужна. Мне уважение нужно.
— Уважение зарабатывают.
— Я его заработала. Я тебе двадцать пять лет спину прикрывала. Я квартиру эту копила, пока ты в запое сидел.
— Не начинай.
— А что не начинать? Правду? Ты пил три года, я одна тащила. Потом ты завязал, спасибо, но я тебя из дерьма вытащила. А теперь ты с какой-то девкой за моей спиной шушукаешься.
— Ничего я не шушукаюсь. Ты всё придумала.
— А халат? А вещи мои? А перестановка? Это она придумала, да? Ты бы сам до такого не додумался.
Игорь Петрович молчал. Потом достал сигарету, хотя я запрещала курить на кухне.
— Закури, закури, — сказала я. — Всё равно уже всё горит.
— Оля, ты невыносима, — он затянулся. — Она молодая, энергичная. От неё жизнь бьёт. А от тебя... от тебя одна усталость и вечное нытьё.
— Я усталая, потому что я всё на себе тащу. Ты хоть раз за месяц посуду помыл? Хоть раз в магазин сходил?
— Это женская работа.
— А чья женская? Моя? Или Алины?
— Алина помогает, чем может.
— Она помогает? Она спит до десяти и ест мои борщи. Какая от неё помощь?
Игорь Петрович бросил сигарету в банку и встал.
— Знаешь что? Я устал от этого разговора. Хочешь жить скандалами — живи. А я не буду.
Он ушёл в спальню. Через минуту оттуда донёсся голос Алины. Она что-то тихо говорила, а он отвечал. Я не разбирала слов, но чувствовала, что говорят обо мне.
Я выключила свет на кухне и легла.
Лежала и смотрела в потолок.
В три часа ночи я услышала шаги. Кто-то шёл на кухню.
Я притворилась спящей.
Кто-то открыл холодильник, налил воды. Потом шаги приблизились к моему дивану.
Я открыла глаза.
Надо мной стояла Алина. В темноте я видела только её силуэт.
— Не спится, Ольга Викторовна? — прошептала она.
Я молчала.
— Вы знаете, — она наклонилась ближе. — Игорь Петрович такой ласковый. Вы не представляете.
— Что ты сказала?
— Я сказала, ваш муж очень ласковый. Он говорит, вы давно не даёте ему тепла. А я даю.
Я села на диване.
— Вон отсюда.
— Вы меня выгоните? — она засмеялась тихо. — А Лёша? А Игорь Петрович? Они не позволят.
— Я сейчас полицию вызову.
— Вызывайте. Что вы скажете? Что я живу в доме, куда меня пригласили? Что я пью с вашим мужем? Это не преступление. А вот ваши скандалы — это мелкое хулиганство. Сами в отделение поедете.
Я смотрела на неё и понимала, что она права. Полиция не поможет. У меня нет доказательств. Только слова.
— Уходи, — сказала я тихо.
— Уйду, — она выпрямилась. — Но вы запомните, Ольга Викторовна. Вы в этом доме уже никто. Всё решаю я.
Она развернулась и ушла.
Я сидела на диване до утра.
На следующий день я нашла в кармане Игоря Петровича его телефон. Он ушёл в душ, оставил его на кухне.
Я взяла телефон. Дрожащими руками открыла сообщения.
Их было много. И все от Алины.
«Игорёк, ты спишь? Я думаю о тебе.»
«Как же я соскучилась, пока ты на работе.»
«Ты сегодня такой красивый был вчера. Люблю твои руки.»
«Когда скажешь своей старой? Хватит тянуть. Мы же хотим быть вместе.»
А в ответ от мужа:
«Скоро. Дай мне время.»
«Ты лучше всех.»
«Я её давно не люблю. Только тебя.»
«Квартира будет наша. Сделаем ремонт, выгоним её на пенсию.»
Я читала и не верила своим глазам.
Муж планировал выгнать меня из моей собственной квартиры. Вместе с девкой, которую я пустила в свой дом.
Я переписала сообщения на свой телефон. Потом положила его телефон на место.
В душе что-то сломалось. И одновременно встало на место.
Больше никакой жалости. Никакой надежды. Только холодный расчёт.
Я знала, что нужно делать. Но для этого надо было переступить через страх.
Я позвонила адвокату, номер которого сохранила три года назад на всякий случай.
— Алло, это Ольга Викторовна. Помните меня? Мы говорили о разводе, но я тогда передумала.
— Помню, — ответила женщина на том конце провода.
— Мне нужна ваша помощь. Срочно.
— Что случилось?
— Меня хотят выгнать из моей квартиры. Мой муж и девушка, которая живёт у нас.
Адвокат молчала несколько секунд.
— Приезжайте в понедельник. Не раньше. И приносите всё, что у вас есть. Фото, переписки, документы.
— А что можно сделать?
— Многое. Но не по телефону. Главное — ничего не подписывайте. Никаких бумаг. Слышите?
— Слышу.
Я положила трубку.
В понедельник я собиралась начать войну.
Но я не знала, что Алина и Игорь Петрович опередят меня.
У них был свой план. И он был гораздо страшнее, чем я могла представить.
В понедельник утром я проснулась от грохота. Кто-то гремел посудой на кухне. Я открыла глаза, посмотрела на часы. Половина седьмого.
Я встала, надела халат. Тот самый, который Алина бросила на пол. Я его постирала и погладила. Он висел на спинке стула.
На кухне никого не было. Но на столе лежали документы.
Три листа бумаги. Я подошла ближе. Верхний лист был озаглавлен крупными буквами: «СОГЛАСИЕ НА ПЕРЕОФОРМЛЕНИЕ ДОЛИ В КВАРТИРЕ».
У меня потемнело в глазах.
Я взяла бумаги в руки. Это было заявление на имя главы администрации района. В нём говорилось, что я, Ольга Викторовна Соболева, даю своё добровольное согласие на дарение своей доли в квартире нашему сыну, Алексею Игоревичу Соболеву.
Внизу стояла подпись. Моя подпись. Я сразу поняла, что это не моя рука. Почерк был похож, но не мой. Я всегда пишу букву «в» с петелькой, а здесь петельки не было.
— Что это? — спросила я громко.
Из коридора вышел Игорь Петрович. Он был уже одет, при галстуке.
— Документы. Подпишешь сегодня.
— Я не буду это подписывать.
— Будешь, — он сказал это спокойно, даже ласково. — Оля, ты же хочешь, чтобы у сына было своё жильё? Мы отпишем ему доли, а сами будем жить тут до конца. Ничего не меняется.
— Ничего не меняется? — я подняла бумагу. — Это дарственная. Я отдаю свою долю. Насовсем.
— Сыну отдаёшь. Не чужому.
— А если он решит меня выгнать? Если она его уговорит?
— Кто она? — Игорь Петрович сделал удивлённое лицо. — Алина? Она любит Лёшку. Они поженятся скоро.
— Вы меня за дуру держите? — мой голос дрожал. — Я видела ваши переписки. Я знаю про вас и Алину.
Муж побледнел. Но быстро взял себя в руки.
— Какие переписки? Ты что, лазила в мой телефон?
— Да. И пожалела, что не сделала это раньше.
— Ты не имела права.
— А ты не имеешь права меня выгонять из моей квартиры.
— Никто тебя не выгоняет, — он повысил голос. — Ты живёшь тут. Просто квартира будет оформлена на сына.
— А ты свою долю тоже даришь?
Игорь Петрович молчал.
— Ты свою долю не даришь, да? — я поняла всё мгновенно. — Ты хочешь, чтобы я отдала свою половину Лёшке. А твоя останется при тебе. Потом ты разводишься, забираешь свою долю, а Лёшкина остаётся с ним и Алиной. И я остаюсь ни с чем.
— Ты бредишь, — муж отвернулся.
— Я не брежу. Я видела сообщения. «Квартира будет наша. Выгоним её на пенсию.» Твои слова, Игорь. Или не твои?
Он резко развернулся ко мне.
— Слушай сюда, старая. Подпишешь бумаги по-хорошему. Или мы заставим.
— Как заставите?
— Как-нибудь, — он усмехнулся. — Ты тут одна. Против троих. Сын тебя ненавидит, я тебя терпеть не могу, Алина тебя вообще за человека не считает. Подпишешь.
— Нет.
— Тогда пеняй на себя.
Он вышел с кухни. Я осталась стоять с бумагами в руках.
В девять утра я уже была у адвоката. Её звали Елена Сергеевна. Она вела дела о разводах и разделе имущества. Три года назад я уже приходила к ней, когда думала разойтись с Игорем. Тогда мы помирились. Я зря не довела дело до конца.
— Вот, — я положила на стол документы. — Они хотят, чтобы я подписала дарственную на сына.
Елена Сергеевна взяла бумаги, надела очки. Прочитала внимательно, перелистнула, прочитала вторую страницу.
— Подпись не ваша, — сказала она.
— Не моя.
— Это хорошо. Если бы вы подписали, было бы сложнее. А так — попытка мошенничества. Подделка подписи.
— Я не хочу заявлять на сына.
— На сына? — она подняла брови. — А кто здесь сын? Он что, принёс вам эти бумаги?
— Нет. Их положил муж. Но сын, наверное, в курсе.
— Ольга Викторовна, поймите. Если вы не подпишете, они найдут способ подделать вашу подпись ещё раз. И тогда вы узнаете об этом, когда квартиру уже переоформят. Вас просто поставят перед фактом.
— Что делать?
— Первое. Немедленно идите в Росреестр и подавайте заявление о запрете на регистрационные действия с вашей долей. Это бесплатно, делается за один день. Второе. Пишите заявление в полицию о попытке мошенничества. Не на сына, на неустановленное лицо. Пусть экспертиза покажет, что подпись поддельная. Третье. Я готовлю иск о разделе имущества и разводе.
— Разводе?
— А вы хотите оставаться с этим человеком? — адвокат посмотрела на меня поверх очков.
Я покачала головой.
— Нет. Не хочу.
— Тогда так. Вы подаёте на развод и требуете выделения вашей доли в натуре. Или, как вариант, выкупа его доли. Или продажи квартиры и раздела денег. У вас есть средства на выкуп?
— Нет. У меня только пенсия.
— Тогда продажа. Квартира двушка, в хорошем районе. Рыночная стоимость около восьми миллионов. По четыре каждому. На эти деньги вы снимете себе комнату или однушку на окраине. Будете самостоятельны.
Я сидела и слушала. Восемь миллионов. Половина — четыре. Четыре миллиона. На них можно купить маленькую квартиру в нашем городе, если повезёт.
— А Лёшка? — спросила я. — Что будет с ним?
— Лёшка взрослый человек. Ему двадцать два года. Он работает. Он может сам о себе позаботиться.
— Он не захочет со мной общаться.
— Он уже не хочет, — мягко сказала Елена Сергеевна. — Простите за жестокость, но это правда. Вы для него сейчас — враг, который мешает его счастью. Пока он с этой девушкой, он будет на их стороне. Когда она его бросит, он вернётся. Но ждать этого можно годами. Вы готовы ждать?
Я покачала головой.
— Нет. Не готова.
— Тогда действуем.
Я вышла от адвоката в полдень. Солнце светило, но мне было холодно. Я шла по улице и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Дома никого не было. Игорь Петрович на работе, Лёшка тоже, Алина куда-то ушла. Я села за компьютер, зашла на сайт Росреестра. Заполнила заявление о запрете регистрационных действий. Отправила. Через час пришло уведомление, что заявление принято.
Теперь никто не мог продать, подарить или заложить мою долю без моего личного присутствия и письменного нотариального согласия.
Следующим шагом был участковый. Я пошла в отделение в три часа. Написала заявление о том, что неизвестные лица пытаются подделать мою подпись для оформления дарственной. К заявлению приложила копию документа, который нашла утром на кухне.
— Будем разбираться, — сказал дежурный. — Приходите через неделю.
— Через неделю может быть поздно.
— Ничего не будет поздно. Экспертиза долгая.
Я вышла из отделения. Руки тряслись. Я впервые в жизни написала заявление в полицию. На своих. Но я понимала, что другого выхода нет.
Домой я вернулась в шесть. В прихожей горел свет. Из кухни слышались голоса.
Я разделась, прошла на кухню.
За столом сидели все трое. Игорь Петрович, Лёшка и Алина. Они пили чай. Перед Лёшкой стояла тарелка с пирожными.
— А, мать пришла, — сказал Игорь Петрович. — Садись, поговорим.
Я села на свой диван. Не за стол.
— О чём говорить?
— О квартире, — он положил перед собой бумаги. — Ты не подписала дарственную. И ладно. Есть другой вариант.
— Какой?
— Ты продаёшь свою долю мне.
— Тебе? Зачем тебе моя доля?
— Хочу, чтобы квартира целиком была моей. Я тебе заплачу. Триста тысяч.
— Триста тысяч? — я не поверила своим ушам. — Моя доля стоит четыре миллиона, Игорь. Ты предлагает триста тысяч?
— Рынок упал, — спокойно ответил он. — Больше никто не даст.
— Я не продаю.
— Тогда мы разводимся, и я требую продажи квартиры с торгов. Там ты получишь ещё меньше. Торги снижают цену на тридцать процентов. Плюс издержки. Твои три миллиона превратятся в два.
— Два миллиона лучше, чем триста тысяч.
— А жить где будешь? — вмешалась Алина. — На два миллиона даже студию не купишь. Только комнату в общаге.
— Это мои проблемы.
— Нет, это наши проблемы, — сказала Алина. — Потому что если ты не продашь долю по-хорошему, мы будем судиться. И выиграем.
— На каком основании?
— На основании того, что ты создаёшь невыносимые условия для проживания. Скандалы, угрозы. Мы вызовем полицию, зафиксируем. Потом подадим иск о выселении как члена семьи собственника, который делает невозможным совместное проживание. Есть такая статья.
Я посмотрела на Лёшку.
— Сын, ты это слышишь? Ты с ними заодно?
Лёшка опустил глаза.
— Мам, ну правда, ты постоянно ругаешься. И на Алину наезжаешь, и на отца. Может, правда лучше разъехаться?
— Ты мой сын. Я тебя родила, вырастила, кормила. А теперь ты против меня?
— Я не против. Я за то, чтобы все были счастливы.
— Счастливы? — я засмеялась. — Они хотят оставить меня без квартиры. И ты с ними. Ты, Лёшка, предатель.
— Не называй меня так, — он покраснел. — Я не предатель. Я просто... я люблю Алину.
— А я тебя любила. Все двадцать два года. И не заслужила такого.
Я встала.
— Слушайте меня все. Я подала в Росреестр запрет на регистрационные действия с моей долей. Никто ничего не продаст, не подарит и не переоформит без меня. Я написала заявление в полицию о попытке подделки моей подписи. Будет экспертиза. Если докажут, что подпись не моя, заведут уголовное дело. Мошенничество, статья сто пятьдесят девятая. До шести лет тюрьмы.
Игорь Петрович побледнел. Алина скрестила руки на груди.
— Врёшь, — сказала она.
— Не вру. Если не верите, сходите в отделение, спросите. Заявление зарегистрировано.
Лёшка смотрел на меня с ужасом.
— Мам, ты что, хочешь посадить отца?
— Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Я не трогаю никого. Я просто живу в своей квартире, которую заработала. Если вы хотите развода и раздела имущества — пожалуйста, через суд. Через адвоката. Но запугивать и обманывать меня больше не получится.
Я ушла на кухню и закрыла дверь.
За стеной я слышала их шёпот, но не разбирала слов.
Через час хлопнула входная дверь. Это ушла Алина. Ещё через полчаса ушёл Лёшка. Игорь Петрович остался в гостиной. Он не заходил ко мне.
Я сидела на диване, смотрела в стену и ждала.
Около десяти вечера я услышала шаги. Кто-то подошёл к двери кухни, постоял, потом отошёл.
Я не позвала. Пусть.
В двенадцать ночи я легла спать. Но уснуть не могла. В голове прокручивала всё, что сказала адвокат, что ответила им.
Я испугалась сама своей смелости. Но отступать было некуда.
На следующий день я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.
— Вставай, — это был Игорь Петрович. — Полиция пришла.
Я села на диване. В дверях кухни стояли двое. Один в форме, второй в штатском.
— Ольга Викторовна Соболева? — спросил штатский.
— Да.
— Пройдёмте с нами для беседы.
— По какому поводу?
— По заявлению вашего мужа, Игоря Петровича Соболева. Он утверждает, что вы угрожаете ему физической расправой и требуете, чтобы он покинул квартиру.
Я посмотрела на мужа. Он стоял сбоку, пряча глаза.
— Я ничего такого не делала.
— Разберёмся. Одевайтесь.
Я медленно встала, надела джинсы, свитер. Взяла телефон, ключи, паспорт.
Когда мы выходили, я обернулась. Игорь Петрович стоял в коридоре и смотрел мне вслед.
— Ты пожалеешь, — сказала я.
Он ничего не ответил.
В отделении меня продержали три часа. Допрашивали, задавали одни и те же вопросы. Я отвечала спокойно, чётко. Не отрицала, что были скандалы. Но угроз не было. Я требовала, чтобы Алина покинула квартиру, но не угрожала мужу.
— Вы можете подтвердить свои слова? — спросил следователь.
— Да. У меня есть свидетель. Но он не захочет говорить против отца.
— Это ваш сын?
— Да.
— Тогда плохой свидетель. Ещё что-то?
— Диктофонные записи. Я записывала наши разговоры.
— Это незаконно.
— Запись разговора, в котором мне угрожают выселением и подделкой подписи, — законно, потому что это фиксация преступления.
Следователь задумался.
— Дайте послушать.
Я достала телефон, включила запись.
— «Слушай сюда, старая. Подпишешь бумаги по-хорошему. Или мы заставим.» — голос мужа звучал отчётливо.
Следователь кивнул.
— Оставьте телефон нам.
— Нет. Я скину файл. Телефон мне нужен для связи с адвокатом.
Он не стал спорить.
Меня отпустили в час ночи. Я вышла из отделения, села на скамейку. Город спал. Фонари светили тускло.
Я не знала, куда идти. Домой? К мужу, который вызвал на меня полицию?
Я достала телефон, набрала номер подруги. Той самой, которой я не донесла торт.
— Ир, привет. Можно я к тебе на пару дней?
— Оля? Что случилось?
— Всё. Полный пиздец, подруга.
— Приезжай. Я тебя жду.
Я поймала такси через приложение. Ехала двадцать минут. Молчала. Водитель не спрашивал ни о чём.
У подруги я проплакала два часа. Рассказала всё. Про Алину, про мужа, про сына, про полицию.
— Ты что теперь? — спросила Ира.
— Буду биться. Адвокат сказала, шансы есть. Квартиру не отдам.
— А как же сын?
— Сын сделал выбор. Пусть живёт с этим.
На следующее утро я набрала Елену Сергеевну.
— Всё, — сказала я. — Готовьте иск о разводе и разделе имущества.
— Ночью что-то случилось?
— Муж вызвал полицию. Сказал, что я ему угрожаю. Хотят посадить меня, чтобы забрать квартиру.
— Это серьёзно. Приезжайте сегодня же. Будем писать встречное заявление о клевете.
— Не о клевете. О мошенничестве. У меня есть запись, где он говорит про подделку подписи.
— Хорошо. Жду.
Я положила трубку. Посмотрела в окно.
За стеклом было серое утро. Обычный день. Но для меня он стал днём, когда я перестала бояться.
Я больше не была женой, которую можно выгнать. Не была матерью, которую можно предать. Не была бабкой, которой можно командовать.
Я была Ольгой Викторовной Соболевой. Собственницей половины квартиры на улице Советской. И я собиралась отстоять своё.
Даже если для этого придётся потерять всё остальное.
Через две недели суд принял мой иск.
Ещё через месяц была назначена экспертиза подписи.
А впереди меня ждал главный бой.
Тот, в котором я должна была доказать, что меня не сломать.
И я была готова.