В русской деревне XIX века от одной женщины могли отвернуться все до единого. Не за воровство и не за колдовство. За то, что она не вышла замуж.
Представьте Тверскую губернию, воскресный день. Молодые девки в ярких сарафанах идут с хороводов, парни провожают, кто посмелее. Пахнет свежескошенным сеном, где-то вдалеке играет гармонь. А у крайней избы, за покосившимся плетнём, стоит женщина лет тридцати. Коса уложена венцом, но не прикрыта платком замужней. На неё стараются не смотреть. Каждый, кто проходит мимо, чуть убыстряет шаг.
Все знают: это Матрёна. Вековуха.
Слово звучит тяжело, как приговор. Ве-ко-ву-ха. Будто судьба высечена в камне и никакая сила не способна её стереть. В крестьянском мире так оно и было: каждому человеку отводилось своё место, а женщина без мужа оказывалась нигде.
Кем были эти женщины на самом деле? Почему их боялись? И что они значили для деревни, которая делала вид, будто их не существует?
Чтобы понять положение «старых дев», нужно вспомнить простую вещь. Брак для крестьян не был делом чувств. Это была сделка: экономическая, хозяйственная, родовая. Семья жениха получала работницу, семья невесты избавлялась от лишнего рта, приданое переходило из дома в дом, и всё вместе больше напоминало торговлю, чем праздник.
Девушку старались выдать замуж в 16–18 лет. Если к двадцати жениха не находилось, у колодца начинались тихие разговоры. К двадцати трём шептались уже в голос. А к двадцати пяти клеймо «перестарка» прилипало намертво, как смола к подолу.
Причины бывали самыми разными и далеко не всегда зависели от самой девушки.
Бедность стояла на первом месте. Нет приданого, нет сватов. Отец пьёт, мать болеет, хозяйство рушится. Какой жених пойдёт в такой дом? Другая распространённая причина: нездоровье, пусть даже пустяковое. Хромота, бельмо на глазу, падучая. В деревне здоровье невесты оценивали как здоровье лошади на ярмарке, и любой изъян становился приговором.
Бывало, что дурная слава рода тянулась за девушкой через поколения. Бабка слыла колдуньей, тётка родила вне брака, дядя попался на воровстве. И парни обходили двор стороной. Не из-за самой девушки: из-за тени, которая за ней стояла.
А иногда всё объяснялось арифметикой. Мужчин забирали в рекруты на двадцать пять лет. Парни умирали от тифа, уходили на заработки в город и пропадали навсегда. Три девушки на одного жениха. Кому-то просто не доставалось пары.
Только общество не желало вникать в обстоятельства. Незамужняя нарушала порядок вещей. И её пытались вернуть на место любой ценой.
Вот что по-настоящему поразило меня, когда я начала читать этнографические записи: жестокость обрядов, связанных с вековухами.
На Масленицу в ряде губерний незамужних девушек старше двадцати привязывали к столбу и заставляли «откупаться». Пой, пляши, угощай каждого встречного. Тех, кто отказывался, обсыпали золой или мазали сажей. Золу швыряли и на порог дома, где жила «засидка». Якобы это защищало деревню.
Крестьяне искренне верили, что незамужняя женщина опасна. Она не выполнила главного: не родила, не вошла в чужой род. В ней копится «лишняя сила», способная навредить урожаю, скоту, маленьким детям. Для людей, живших без медицины и книг, логика казалась безупречной.
Вековуху не звали на свадьбы, чтобы «не сглазила». Ей не давали первой брать хлеб за общим столом. На Троицу запрещали плести венки рядом с молодыми. Если случался мор скота или засуха, на неё показывали пальцем. И это были не косые взгляды, а целая система, вшитая в повседневную жизнь.
В Вологодской губернии записали обычай: когда вековуха уходила из гостей, хозяйка мыла лавку святой водой. Как после покойника.
Ещё строже было в Ярославской губернии, где незамужних старше тридцати заставляли носить особую одежду: не девичью и не бабью, а что-то среднее, блёклое, без единого украшения. Чтобы статус читался с первого взгляда.
Прозвища прилипали на всю жизнь. «Засидка», «непряха», «бобылка», «пустоцвет». Каждое как камень в спину. И бросали не чужие люди: соседи, подруги детства, те, с кем вековуха делила один колодец.
Но давайте остановимся. За мрачной картиной прячется нечто неожиданное.
Далеко не все вековухи доживали век на обочине. Многие нашли себе роли, без которых деревня не могла существовать. Женщины, которых боялись и сторонились, нередко становились самыми нужными людьми в общине. В этом и заключался главный парадокс их судьбы.
Повитуха. Кто принимал роды, если до ближайшего врача сто вёрст по раскисшей дороге? Чаще всего немолодая женщина без собственных детей. Считалось: раз «лишняя сила» в ней есть, пусть идёт на доброе дело. И сила шла. Повитуха знала десятки трав, умела остановить кровь отваром крапивы, могла успокоить роженицу одним прикосновением ладони.
Этнограф Попов оставил примечательную деталь: хорошую повитуху звали за 15–20 вёрст. Кормили, одаривали, кланялись в пояс. Но стоило родам пройти, и семья «забывала» позвать её на крестины. Благодарность имела чёткие границы.
Знахарство стало ещё одной дорогой для вековух. Лечить людей и скот, заговаривать боль, варить настои из полыни и чабреца. Всё это ложилось на плечи одиноких женщин, у которых было главное: время. Свободное время, не разорванное на мужа, детей, свекровь и огород. Они наблюдали, запоминали, пробовали. Передавали знания из рук в руки, и многие из тех рецептов, как выяснилось позже, действительно работали.
К знахарке шли тайком. Ночью, через задний двор, чтобы никто не увидел. Просили помочь. Она помогала. А наутро те же люди крестились у её калитки.
Реже вспоминают о другой роли, а ведь она, пожалуй, самая трогательная. Няня-приживалка. Одинокая женщина селилась у родственников и растила чужих детей. Кормила, мыла, укладывала, рассказывала сказки долгими зимними вечерами. Мать работала в поле от рассвета до заката, а дома ждала «тётка», знавшая каждого ребёнка по характеру и любимой колыбельной. Без этих нянек семьи с шестью, восемью, а то и десятью ребятишками просто не справились бы.
Были среди вековух и плакальщицы. На похоронах они голосили так, что звук, по воспоминаниям очевидцев, пробирал до костей. В их плаче слышалось настоящее и глубинное, то, что невозможно сыграть. Может быть, оплакивая чужих мёртвых, они оплакивали и жизнь, которая могла сложиться совсем иначе?
А кружевницы, вышивальщицы, ткачихи? Лучшие мастерицы в деревне часто оказывались вековухами. Руки свободны, вечера длинные, глаза зоркие. Они создавали такую красоту, что за их работами приезжали купцы из уездных городов.
Возможно, вы подумали: роли ролями, а разве это меняло отношение? Разве знахарку переставали звать ведьмой?
Нет. Двойственность пронизывала всё.
Днём к бабке бежали с больным ребёнком, а вечером крестились у её калитки. Повитуху звали принимать младенца, но на праздник не сажали за общий стол. Няньку обожали дети, а взрослые усаживали её на самый край лавки. Ближе к двери. Чтобы помнила место.
Вековуха жила «между». Не жена. Не мать. Не вдова. Ни в одной из понятных категорий. Отсюда и вечное скольжение по краю: ни полного принятия, ни полного отторжения.
Мне кажется, это было самым мучительным. Не открытая враждебность, с которой можно бороться. А подвешенность. Когда ты нужна, но не принята. Когда зовут, но не любят.
Знаете, что поразило меня сильнее всего? Как мало жалоб оставили сами вековухи.
Этнографы XIX века подмечали: замужние бабы плакались на мужей, свекровей, каторжный быт. Песни их были горькими. А вековухи молчали. Или отвечали коротко: «Бог не привёл», «Судьба такая», «Чего жаловаться».
Что стояло за этим молчанием? Смирение? Гордость? Или трезвое понимание, что жалобы лишь дадут повод для новых пересудов?
Наверное, всё разом. Но мне кажется, в их молчании пряталось что-то большее. Внутренняя свобода, добытая не от хорошей жизни, но всё-таки добытая.
При всех унижениях у вековухи было то, чем не владела ни одна замужняя крестьянка. Она принадлежала себе. Муж не бил. Свекровь не помыкала. Бесконечные беременности не изнашивали тело. Да, она была бедна. Да, одинока. Но вечера принадлежали ей. И мысли. И решения.
Историк Миненко, изучавшая быт крестьянок Западной Сибири, отмечала: замужняя женщина рожала 8–10 раз и к сорока выглядела старухой. Вековухи того же возраста сохраняли здоровье и ясный ум. Горькая ирония: тех, кого считали «неполноценными», тело не подводило так рано.
Одна история не отпускает меня с тех пор, как я нашла её в записях фольклориста Шейна.
Село в Смоленской губернии, 1870-е. Акулина, сорока с небольшим лет. Всю молодость прожила при старшем брате, помогая растить семерых его детей. Брат умер от горячки, и невестка указала Акулине на дверь. Без злости: просто лишний рот, а запасов до весны не хватит.
Акулина перебралась в заброшенную баньку на самом краю деревни. Топила печурку, собирала травы по оврагам и перелескам, сушила их пучками под низким потолком. В тесном пространстве пахло полынью, мятой, чабрецом. Сперва вылечила соседскую козу от мастита. Потом ребёнка от лихорадки. Через три года к ней ходила вся округа.
Шейн записал её слова: «Я на людей не серчаю. Люди как дети малые. Боятся того, чего не понимают. А я понимаю. И потому не боюсь».
Вдумайтесь. Женщина, выгнанная из дома, живущая в бане, осуждаемая и одновременно необходимая всем вокруг. И она не озлобилась, не замкнулась, не проклинала свою долю, а нашла в ней смысл.
Сколько таких Акулин жило по русским деревням? Десятки? Сотни? Мы не узнаем точно. Их имена не попали в учебники, лица не сохранились на фотографиях. Но мне кажется, земля, которую они лечили собственными руками, помнит их шаги.
Светлую сторону мы увидели. Но рисовать только её было бы нечестно.
Многие вековухи заканчивали жизнь в страшной нищете. Без детей, которые позаботились бы в старости, они зависели от милости общины. А община бывала безжалостной. В голодные годы «лишних» переставали кормить первыми.
Кое-где бытовал обычай: вековуху, умершую зимой, хоронили не на общем кладбище, а за оградой. Отдельно от всех. Потому что «нечистая». Не прошла положенный жизненный путь, так и земля принять не готова.
Вообразите это. Женщина всю жизнь провела среди людей. Лечила их детей, принимала их младенцев, нянчила их сирот, оплакивала их покойников. И вот всё закончилось, и её несут мимо ограды. Дальше, в поле. Одну. Без единого креста.
У меня перехватывает горло, когда я думаю об этом.
В двадцатом веке всё изменилось быстро и бесповоротно.
Революция, коллективизация, война. Женщины получили паспорта, пошли на заводы, сели за парты институтов. Понятие «старая дева» не исчезло из языка, но утратило ту жуткую силу, что стояла за ним в деревне. Незамужняя учительница или врач в советском городе вызывала не ужас, а в худшем случае сочувственный шёпот в учительской.
Но кое-что уцелело. Осталось в языке, где «старая дева» до сих пор звучит с привкусом жалости. Осталось в интонации, с которой бабушки спрашивают внучек: «Ну когда замуж?». И в ощущении, что женщина без мужа какая-то незавершённая, словно книга без последней главы.
А ведь вековухи доказали обратное. Они были целыми. Может, даже более целыми, чем многие замужние, растворившиеся без остатка в чужих судьбах и чужих решениях.
Я часто мысленно возвращаюсь к Матрёне из начала рассказа. Она стоит у плетня и смотрит на хоровод. Лицо спокойно. Не весело и не грустно.
Может, она давно приняла свою судьбу. А может, нашла в ней что-то, недоступное остальным. Тишину, в которой слышно собственное сердце.
Мы никогда не узнаем наверняка. Но мне хочется верить: за этим спокойствием стояла не пустота. А полнота. Полнота жизни, которая нашла собственный путь. Не тот, что предписан. Другой. Свой.