ГЛАВА 6. ЗАВОДСКАЯ
Улица Заводская была из тех улиц, которые в советское время назывались необычно — и в этом видели похвалу. Теперь это слово прозвучало иначе. Три пятиэтажки, выстроенные буквой «П», образовывали двор — без детской площадки, без скамеек, только асфальт с трещинами, сквозь которые пробивалась мёртвая трава, и гаражи вдоль задней стены — старые, ржавые, с навесными замками. На одном гараже кто‑то написал баллончиком: «Здесь был». И больше ничего. Ни подписи, ни даты.
Мещеряков въехал во двор в начале второго.
Копытин уже ждал — стоял у подъезда дома номер семь, в расстёгнутой куртке, невзирая на октябрьский дождь, с видом человека, которому холодно, но он терпит из профессиональной гордости.
— Сколько ждёшь? — сказал Мещеряков, выходя из машины.
— Двадцать минут. Не заходил — ждал, как велели.
— Правильно, — Мещеряков поднял взгляд на окно. Третий этаж. Квартира двенадцать — это должен быть третий этаж, второе окно за углом. Окно было тёмным. — Управляющий говорил что‑нибудь?
— Говорил, — Копытин достал блокнот. — Кравцов Игорь Семёнович живёт здесь восемь лет. Зарегистрирован по поддельным документам — это я уже проверил: паспорт фальшивый, выдан в ноль шестом, но стоит в базе. Скорее всего, купил. Работает слесарем в ЖЭКе на соседней улице. Тихий, говорит управляющий. Ни с кем не дружит, не пьёт с соседями, не шумит. Плату вносит вовремя.
— Образцовый жилец.
— Не появлялся с утра. Управляющий его видел в начале девятого — Кравцов вышел из подъезда. Без сумок, налегке. Сказал — на работу.
— В ЖЭК проверяли?
— Сегодня не появлялся, — Копытин закрыл блокнот. — Позвонили — телефон молчит.
Мещеряков смотрел на тёмное окно.
«Он не будет ждать».
Ушёл в начале девятого. Без сумок. Значит, не собирается бежать — если бы бежал, взял бы сумки. Значит, идёт куда‑то конкретно, с определённой целью. А если не в ЖЭК — то куда?
Он уже знал ответ. Просто не хотел, чтобы этот ответ имел место быть.
— Вскрываем, — сказал он. — Тихо.
Замок на двери квартиры двенадцать был обычным — не новым, не усиленным. Ровно такой, какой привлекает людей, которые не хотят привлекать к себе внимание ни в чём, даже в выборе замка. Специалисты из группы вскрыли его за сорок секунд.
Мещеряков вошёл первым.
Квартира встретила его запахом — тяжёлым, спёртым, мужским. Табак, въевшийся в стены за много лет, что‑то жирное от старых плит и ещё один запах — тот самый, который он не мог назвать словом, пока не назвал: рыба. Застоявшаяся, давняя, но узнаваемая.
Алёша был прав.
Мещеряков стоял в дверях и дышал через нос — медленно, методично запоминая. Потом услышал шаги Копытина: «Работаем».
Прихожая была маленькой. Вешалка с одной курткой — тёмно‑серая, дешёвая. Обувь: две пары ботинок и резиновые сапоги. Всё на месте. Значит, ушёл в другой обуви — в той паре, которой здесь нет, — мысленно отметил Мещеряков.
Кухня справа. Он идёт не сразу — сначала в главную комнату.
Комната была небольшая. Кровать у стены, застеленная серым пледом — аккуратно, по‑военному. Стол у окна: на столе пепельница, полная окурков, стакан с засохшим чаем, старый кнопочный телефон. Рядом с телефоном — вырезки из газет, скреплённые резинкой. Мещеряков взял их, развернул.
Объявления о работе, некрологи, заметки из местных газет: хроника происшествий и т.п. Он просматривал быстро, и в голове складывалось что‑то нехорошее.
Одна вырезка была старее других — пожелтевшая, ломкая на сгибах. Мещеряков развернул её осторожно.
Объявление. Библиотека. Районная, на Первомайской.
«Объявляется набор волонтёров для работы с читателями старшего возраста. Обратиться к библиотекарю Соколовой Н. А. в рабочие часы».
Объявление было датировано маем этого года.
Мещеряков стоял с этой бумажкой в руках и думал о том, что Рябов нашёл её. Не сейчас, не на прошлой неделе — давно. Несколько месяцев назад. Прочитал её имя в газете. Нашёл, где работает. И всё это время — ходил и смотрел. Проверял. Убеждался, что она молчит.
А потом Нина пошла в полицию.
И равновесие кончилось.
— Андрей Николаевич, — позвал Копытин из кухни. — Сюда.
Кухня была маленькой — две ступеньки в длину, одна в ширину. Газовая плита, кухонный стол, холодильник. Всё старое, но целое.
Копытин стоял у стола и держал в руках конверт. Не запечатанный — открытый, лежал на столе, придавленный пепельницей.
— Не трогай, — сказал Мещеряков. Достал перчатки. Взял конверт сам.
Внутри — листок, сложенный вчетверо. Он развернул.
Это было не письмо. Это был список.
Семь строчек, каждая — адрес. Мещеряков читал и чувствовал, как что‑то холодное поднимается откуда‑то из живота, вверх по позвоночнику.
Первый адрес — улица Садовая. Дом и номер квартиры Нины.
Второй адрес — клиника «Равновесие». Переулок, номер.
Третий — отдел полиции. Его отдел.
Дальше он читал быстрее. Адрес школы, где числился Алёша. Адрес районной библиотеки, где работала Нина. Адрес — он не сразу понял, потом осознал — детского дома номер шесть. Который уже восемь лет как закрыт, перепрофилирован в жилой дом.
Последний адрес — он прочитал дважды.
Кладбище. Городское. И номер участка.
Он убрал листок в пакет для улик.
— Копытин, — сказал он. — Звони в «Равновесие». Громовой. Прямо сейчас.
— Что случилось?
— Рябов знает адрес клиники, — Мещеряков уже вернулся в комнату, подошёл к столу. — Он наблюдал за нами. По всем адресам. Это маршрут.
— Маршрут?
— Он обошёл их все. Или обходит. По порядку, — Мещеряков остановился за столом. — Клиника значится второй. После Садовой.
Копытин уже набирал номер.
Мещеряков продолжил обыск. Стол у окна — верхний ящик. Авторучки, старые квитанции, кнопки. Нижний ящик — пустой. Почти. На дне, примотанный скотчем к нижней стороне ящика, лежал конверт.
Он оторвал его. Открыто.
Фотография.
Чёрно‑белая, старая, потрёпанная по краям. Сложена была аккуратно — видно, что разворачивали много раз. По линии сгиба — следы износа.
На фотографии был двор. Обычный советский двор — качели, песочница, лавочка. На лавочке сидели двое: женщина лет тридцати с длинными густыми волосами и девочка, прижавшаяся к ней. Они смотрели куда‑то в сторону, не замечая фотографа. Женщина что‑то говорила, девочка слушала.
Лицо девочки — в профиле, чуть размытое, но узнаваемое.
Нина.
Пепельные волосы, узкий подбородок. Та же худоба. Та же поза — чуть съёжившись, как будто старается занимать меньше места.
Женщина рядом с ней — Лариса Соколова. Мать. Те же черты, только мягче, теплее.
Снимок был сделан с расстояния. Без их ведома.
Рябов фотографировал их. Тогда, в девяносто шестом или седьмом. Сфотографировал мать и дочь во дворе — и они не знали. Смотрели куда‑то в сторону и разговаривали.
Он хранил эту фотографию двадцать девять лет.
Мещеряков стоял с ней в руках и думал о людях, которые делают такие вещи. Потом перестал думать об этом, потому что думать о таком — это роскошь, которой у него сейчас не было.
— Андрей Николаевич, — сказал Копытин в дверях. Голос у него был другой. — Громова не берёт трубку.
Мещеряков вложил фотографию в пакет.
— Едем, — сказал он.
Он звонил Громовой четыре раза, пока Копытин вёл машину через город. Четыре раза — длинные гудки, потом автоответчик. Потом позвонили в стационарную клинику — там трубку взяли, но сказали, что Елена Михайловна ушла из кабинета полчаса назад. Куда? Неизвестно. С пациенткой? Неизвестно. Может, во двор пошли подышать.
— Подышать, — повторил Мещеряков вслух.
Копытин не комментировал. Просто ехал быстрее.
Пятый звонок — и Громова взяла.
— Елена Михайловна, — Мещеряков говорил спокойно — нарочито, тренированно. — Где вы сейчас?
— В машине, — сказала Громова. Голос у неё был напряжённым. — Мы едем к Девятому дому.
Мещеряков на секунду закрыл глаза.
— Кто предложил поехать?
Пауза.
— Нина сказала, что хочет домой, — медленно сказала Громова. — Я приняла решение о её сопровождении. Я же обещала не оставлять её одну.
— Нина сказала?
— Да. Она… она настояла. Сказала, что хочет проверить вещи Алёши. Что так будет лучше.
— Елена Михайловна, — тихо сказал Мещеряков, — Нина или не Нина?
Долгая пауза. Громова молчала, и в этом молчании было понимание — быстрое, профессиональное, неприятное.
— Не Нина, — сказала она тихо. — Она переключилась в машине. Я подумала — это Алёша. Но…
— Это она, — сказал Мещеряков. — Она едет домой. Она знает, что Рябов там. По плану.
— Она хочет встретить его сама, — сказал Мещеряков. — Она тридцать лет этого ждала. Она не собирается нас ждать.
— Что мне делать? — голос Громовой был ровным, но в нём появилось то, чего Мещеряков раньше там не слышал, — страх. Тихий, профессионально сдерживаемый, но страх.
— Не останавливайте машину. Езжайте. Но не заходите в подъезд раньше меня. Ждите у машины. Вы слышите меня? Ждите у машины.
— Слышу.
— Сколько вам ехать?
— Минут семь. Мы на центральном рынке.
— Мы будем через десять, — он убрал телефон. Сказал Копытину: — Быстрее.
— Куда быстрее? — сказал Копытин, и машина рванула вперёд на жёлтый сигнал.
Они опоздали на четыре минуты.
Не потому, что ехали медленно. Просто Садовая в обед — это три светофора и один трамвай поперёк дороги. Мещеряков выпрыгнул из машины, пока Копытин ещё искал место для парковки, и пошёл к подъезду быстрым шагом, убеждая себя, что не бежит.
Громова стояла у машины — такси, синее, с шашечками. Стояла ровно, как велели. Но лицо у неё было такое, что Мещеряков понял: что‑то уже произошло.
— Они вошли, — сказала она.
— Кто они?
— Сначала — она. Я пыталась удержать, но она… Это было невозможно. Это был физически другой человек, Андрей Николаевич, — Громова говорила быстро, чётко. — Я видела такое в книгах и один раз в жизни двадцать лет назад. Когда альтер берёт полный контроль — удержать рукой невозможно. Она вошла. — Пауза. — А потом, через две минуты, пришёл мужчина. Вошёл следом.
— Опиши его, — коротко бросил Мещеряков.
— Высокий, чуть сутулый. Серая куртка. Седой. Лицо… — она на секунду замолчала. — Лицо обычное. Такое, которое не запоминают. Но пальцы — я видела его руки, когда он тянул дверь подъезда. Пальцы жёлтые.
Мещеряков уже шёл к подъезду.
— Стойте здесь, — бросил он через плечо. — Копытин! — Тот подбежал от машины. — Со мной. Тихо.
Лестница в хрущёвке, как всегда, скрипела.
Мещеряков поднимался медленно — осторожно ставя ногу ближе к стене, туда, где половица держится плотнее. Копытин сзади, в полушаге. Оба молчали.
Третий этаж. Площадка. Две двери — квартира одиннадцать, квартира двенадцать. Нет, это у Рябова — двенадцать. Здесь — одиннадцать и десять. Нина — девятая.
Он остановился перед дверью девятой квартиры.
За дверью было тихо. Не той тишиной, которая бывает в пустой комнате — гулкой, мёртвой. А тишиной, в которой кто‑то есть и молчит. Густой, напряжённой тишиной.
Мещеряков положил руку на ручку.
Дверь не была заперта — Нина, войдя, не заперла. Или она не заперла. Ручка повернулась бесшумно.
Он толкнул дверь — медленно, сантиметр за сантиметром.
Они стояли в коридоре.
Рябов — у стены, лицом к ней. ОНА — в двух шагах от него. Между ними не было ничего — ни мебели, ни каких‑либо предметов, ни старых успокаивающих устройств. Два метра пустого воздуха, и в этом пространстве было что‑то такое, что Мещеряков остановился в дверях и не двинулся.
Рябов был таким, каким его описала Громова — высоким, чуть сутулым, с лицом, которое не запоминают. Он выглядел старше своих лет — шестьдесят пять, и все шестьдесят пять были на нём. Серый, осевший, как дом после землетрясения, который не рухнул, но уже не стоит прямо. Жёлтые пальцы — правая рука висела вдоль тела. Левая — в кармане. Мещеряков следил за левой.
ОНА смотрела на него.
Это было лицо Нины — те же черты, те же пепельные волосы, — но поза, взгляд. Прямая спина. Голова слегка приподнята. Руки — не переплетены, не стянуты — просто опущены вдоль тела, свободно, как у человека, готовящегося к движению.
ОНА была спокойна.
Совершенно, абсолютно спокойна.
И это спокойствие было страшнее, чем если бы она кричала.
— Не ожидал, — сказал Рябов. Голос у него был хриплым, тихим. Голос курильщика со стажем. — Думал, она будет кричать.
— Она бы кричала, — сказала ОНА. — Но она не знает, что ты здесь.
Рябов смотрел на неё. Что‑то в его лице менялось — не мышцы, а что‑то глубже. Понимание, может быть. Или узнавание.
— Ты, — сказал он.
— Я.
— Ты та, которая написала на стене.
— И в конверте, — она не отводила взгляда. — Я долго ждала. Я дождалась.
— Зачем? — сказал Рябов. Не угрожающе — спрашивает. В этот момент он спрашивал, как человек, которому важно это понять. — Зачем ты всё это затеяла? Жили же. Тихо жили.
— Ты жил тихо, — сказала она. — Мы не жили. Мы выживали.
— Что вы носили?
— То, что ты оставил нам нести.
Спасибо, что читаешь до конца.
Если эта глава зацепила тебя — напиши в комментариях, как думаешь:
кто она на самом деле — Нина или уже кто-то другой?
И ещё важнее:
как ты думаешь, Рябов действительно всё это время «просто наблюдал» или всё было гораздо хуже?
Мне важно увидеть ваши версии — иногда они оказываются страшнее самой истории.
Подписывайся, если хочешь продолжение — дальше история начнёт собираться в одну точку.
Подписывайтесь на мой канал в телеграм https://t.me/ma_res