Соседка матери, Тамара Петровна, позвонила в среду, в начале второго. Я как раз шла из поликлиники с пачкой выписок для мамы — кардиолог, эндокринолог, направление на анализы. В пакете звякали баночки с водой. Телефон вибрировал в кармане куртки, я зажала его щекой к плечу.
— Оксана, ты где сейчас? Я к тебе по делу. По важному.
У Тамары Петровны голос всегда был как будто простуженный, в любой сезон. Но сейчас в нём ещё что-то — осторожное, как у человека, который держит горячее.
— Иду домой. А что?
— Я к Анне Григорьевне сегодня заходила. Утром. Там Лариса твоя сидела, с какой-то женщиной. В костюме. Не нашенская. С папкой.
Я остановилась у светофора. Машины шли плотно, выхлоп подбирался к лицу.
— И?
— Они мать твою уговаривали. Подпись поставить. Я в коридоре стояла, слышала всё. Дом этот… Как его… Пансионат. На Радиаторной. Лариса говорит: «Мам, ну ты же там как в санатории будешь». А мама твоя: «А Ксюша знает?». А Лариса: «Ксюша занята, я всё решила».
Светофор переключился. Я не сдвинулась с места.
— Мама подписала?
— Подписала, Оксаночка. Я в комнату зашла, чай предлагала, специально. Уже было подписано. Эта, в костюме, бумаги в папку убирала. Я как услышала фамилию пансионата, у меня всё внутри… Ну вот, дай, думаю, скажу. Ты ж там столько… Ну, ты всё сама знаешь.
Я знала.
Маму парализовало частично пять лет назад. Левая сторона работала плохо, правая ничего. Голова — на месте, речь чистая, память лучше, чем у меня. Жила одна, в своей двушке на Сормовской, потому что наотрез отказывалась переезжать. Я приходила через день. Утром, до работы, заносила еду на два дня, вечером забегала после смены, мыла, переодевала, делала уколы. По воскресеньям — большая стирка, уборка, аптека, оплата квартиры через приложение. Раз в две недели — врач на дом, я ждала, отпрашивалась.
Лариса жила в том же городе, в пятнадцати минутах езды. У Ларисы был муж Сергей, дочь-студентка и собака. И ремонт. Ремонт у Ларисы был всегда, последние семь лет. Поэтому к маме Лариса заезжала «по дороге», когда получалось. Получалось примерно раз в два месяца. Привозила торт и три истории про то, как она устала.
Деньги на маму шли с моей карты. Памперсы, лекарства, доплата за уколы медсестре в те дни, когда я не справлялась физически. Лариса один раз скинула пять тысяч и потом полгода вспоминала.
— Я тоже помогаю, Ксюш, не передёргивай. Просто у меня по-другому.
«По-другому» — это была её любимая формула. Универсальная.
Тамара Петровна ещё что-то говорила. Я её перебила.
— Тамара Петровна, спасибо. Я сейчас к маме поеду.
— Поезжай, поезжай. Только Ларисе не говори, что я… Ну, ты понимаешь.
— Не скажу.
Я отключилась и набрала Ларису. Свободно. Свободно. Свободно. На пятом гудке она сбросила. Через секунду пришло сообщение: «На совещании. Перезвоню».
Я смотрела на экран. Совещание у Ларисы случалось всегда, когда ей не хотелось говорить. У Ларисы вообще много чего случалось.
Я не стала писать. Я зашла в приложение банка, проверила баланс на маминой карте. Пенсия пришла в понедельник. Двадцать одна с копейками. На карте было четыре тысячи восемьсот.
Я закрыла приложение и пошла к остановке.
Мама сидела в комнате, в кресле у окна. На столе — пустая чашка и блюдце с крошками. Дверь мне открыл Сергей, Ларисин муж. В прихожей, в маминых тапках. Я даже забыла, что у него есть ключ — Лариса в своё время выпросила, «на всякий случай».
— О, Ксюш. А мы тут… ну, навестить заехали.
«Мы». Лариса сидела на кухне, спиной к двери, и щёлкала чайником.
Я прошла мимо них в комнату, к маме. Села рядом, на табурет, который сама же сюда принесла два года назад. Мама посмотрела на меня — и я по лицу её сразу всё поняла. Стыд, мелкий, тонкий, под кожей.
— Мам.
— Ксюш.
— Ты подписала что-то?
Она помолчала. У неё рабочая рука, левая, чуть дёрнулась к одеялу на коленях.
— Лариса сказала, что так лучше будет. Что я тебя гружу.
— Ты меня не грузишь.
— Она сказала, ты выгораешь. Что у тебя давление. И что я… ну, что меня там лечить будут лучше.
Я взяла её за рабочую руку. Тонкая, тёплая.
— Мам, ты хочешь туда?
— Я… — она запнулась. — Я не знаю, Ксюш. Я подумала, может, правда. Чтоб тебе полегче.
— Мам. Ты хочешь туда?
Она медленно покачала головой.
— Нет, не хочу.
— Хорошо.
Я встала. На пороге кухни стояла Лариса с чайником в руке. Сергей за её спиной делал вид, что разглядывает обои.
— Покажи бумагу.
Лариса поставила чайник.
— Какую бумагу.
— Которую мама подписала сегодня утром. Покажи.
Она глянула на Сергея. Тот пожал плечом — мол, я не при чём.
— Ксюш, ты чего? Это просто согласие. На размещение. На пробу. Знаешь, какие там условия? Я смотрела. Там сёстры, питание, режим. На Радиаторной, новое здание.
— Покажи бумагу.
— Ну я тебе сейчас всю папку, что ли, выложу.
— Да. Выложи.
Лариса вздохнула. Так вздыхают, когда младшая сестра не понимает очевидного.
— Ксюш, не надо вот этого. Я с тобой как со взрослой говорю. Маме нужен уход. Полный. Ты не тянешь, я не тяну. Я нашла нормальный вариант, договорилась. Завтра приедут с машиной, заберут. Вещи я сама соберу, не переживай.
— Ты с кем договорилась?
— С пансионатом.
— За чьи деньги.
Тут она впервые посмотрела мне прямо в глаза.
— За мамины. Пенсия её уходит туда. Это нормальная схема, Ксюш, я узнавала. Восемьдесят процентов пенсии за содержание.
— А ещё двадцать?
— А ещё двадцать — это так, на её личные. Конфеты, шампунь. Я буду привозить.
Я кивнула. Я смотрела на неё и кивала. И думала, как же я раньше не видела. Пять лет. Пять лет я думала, что она «по-другому». А она просто ждала, когда мама станет не моя, а ничья. И тогда можно будет распорядиться.
— Где бумага, Лариса.
Она достала из сумки папку. Тонкую, серую, на пуговке. В папке лежал договор и согласие. На согласии — мамина подпись, тонкая, с длинным хвостом у «й». Под подписью — Ларисина, аккуратная, и третья, незнакомая, видимо, представителя пансионата.
Я прочитала. Не быстро. Я читала каждую строчку.
— Тут написано, что заселение завтра, в десять утра.
— Да.
— И что согласие действует до отзыва опекаемой стороной.
— Ксюш, ну ты как будто меня в чём-то обвиняешь. Подумаешь, бумажка. Всё равно ты её не тянешь.
Вот это «всё равно ты её не тянешь» — оно у меня в голове так и осталось висеть. Между холодильником и плитой. На уровне глаз.
Я не тянула. Я. Пять лет. Через день. Через ночь, когда был плохой период. Через свою смену, через свою кардиограмму, через ту весну, когда я месяц на капельницах сидела сама. Через отпуск, которого у меня не было с шестнадцатого года. Через то, что я три раза переносила свадьбу с Андреем, и Андрей в итоге уехал в другой город, потому что устал ждать, когда я освобожусь. Через свои сорок лет, которые я провела в этой квартире, в маминой комнате, у этого кресла.
Я не тянула.
— Лариса.
— Что.
— Ты сейчас выйдешь из этой квартиры. И Сергей выйдет. И ключи оставите на тумбочке в прихожей. Оба комплекта.
Она засмеялась. Коротко, как кашлянула.
— Ксюш, ты вообще соображаешь? Это мамина квартира. Я тут такой же…
— Ты тут гость. Ключи оставишь.
— Ты не имеешь права.
— Хочешь — посмотрим, кто что имеет.
Я держала папку. Я даже не повышала голоса. Это, наверное, её сбило — она привыкла, что я сначала уговариваю, потом плачу, потом всё равно делаю по её. А я просто стояла.
— Сергей, пойдём, — сказала она. — Она не в себе.
Сергей пошёл в прихожую. Снял мамины тапки, надел свои ботинки. Лариса достала из кармана связку, отщёлкнула два ключа — длинный от верхнего замка и плоский от нижнего. Положила на тумбочку.
— У Сергея ещё запасной.
— Сергей, ключ.
Сергей вынул из своей связки ещё один. Положил рядом.
— Завтра в десять приедут, — сказала Лариса в дверях. — Я их встречу. Они без меня всё равно никуда не повезут.
— Не приедут. Я отзову согласие сегодня.
— Ты не имеешь… — начала она.
— Имею, Лариса. Мама в сознании, мама дееспособна, мама сама подпишет отказ. И ты сама прекрасно знаешь, что у тебя на неё никаких документов, кроме этой бумажки на пробу.
Дверь закрылась.
Я постояла в прихожей. Услышала, как они спускаются. Как внизу хлопнула подъездная.
Я взяла телефон, нашла в гугле сайт пансионата на Радиаторной. Номер. Набрала.
— Здравствуйте, я по поводу заселения на завтра, Анна Григорьевна, по фамилии…
Девушка на том конце уточнила. Я сказала, что я родная дочь, что у меня есть документы, что мать дееспособна и заселение отменяется. Я попросила прислать на почту официальный отказ для подписи. Девушка сказала, что пришлёт в течение часа.
Я положила телефон на тумбочку. Рядом с тремя чужими ключами.
Прошла в комнату. Мама смотрела в окно. У неё на щеке след от подушки, она задремала, пока мы разговаривали.
— Мам.
— А.
— Поедем ко мне. Сегодня.
— Ксюш, я тяжёлая.
— Ничего ты не тяжёлая. Я такси большое вызову. И Виталик с пятого этажа поможет на руках вниз. Я ему писала уже один раз, он согласный.
— А вещи?
— А вещи я соберу. Сейчас. Самое нужное возьмём, остальное завтра.
Она молчала. Потом сказала:
— А Лариса?
— Лариса больше не приедет.
— Совсем?
Я села на корточки, у её колен.
— Мам. Она тебя продала. За твою же пенсию. Она думала, что я не узнаю до завтра. Что ты завтра проснёшься и тебя увезут. А она будет приезжать раз в месяц с конфетами.
Мама закрыла глаза. Из правого, нерабочего, выкатилась слеза. Из левого — нет.
— Я думала, она помочь хочет.
— Она хотела, чтоб тебя не было дома. И чтоб квартира была её.
— Чья?
— Ваша. Ну, ваша с папой. Папина доля у Ларисы по завещанию, я знаю. Твоя доля — пока ты тут, пока ты живёшь. Если тебя нет — квартира пустая. Сдавать можно.
Мама долго смотрела куда-то поверх моего плеча.
— Поедем, Ксюш. К тебе.
Виталик с пятого спустил маму на руках до подъезда. Я заранее заказала такси-минивэн, со складным креслом-каталкой в багажнике. Кресло я купила два года назад на свои, потому что Лариса сказала, что «это не срочно».
Пока мы ехали, я набрала Андрея. Не того Андрея, который уехал. Другого — Андрея Михайловича, маминого участкового терапевта. У меня его номер был с прошлой осени, когда у мамы был криз.
— Андрей Михалыч, это Оксана, Анны Григорьевны дочь. Я её к себе забираю сегодня. У меня двушка, я ей отдельную комнату оборудую. Можно завтра вас попросить заехать, посмотреть, как она перенесёт переезд?
— Можно. После шести.
— Спасибо.
Я отключилась. Мама смотрела в окно такси. За окном тянулись дома, которые она знала. Сормовская, потом поворот, потом мост. Через мост она не ездила лет десять.
— Ксюш.
— Что, мам.
— А у тебя там кошка же.
— Кошка. Маруся. Она тебя любит, не бойся.
— Я не боюсь.
Лариса позвонила в семь вечера. Я не взяла. Она написала.
«Ты охренела вообще. Мама где?»
Я не ответила.
«Я приеду сейчас на Сормовскую».
Я ответила: «Не приедешь. Ключи у меня. Замок я поменяла в шесть».
Я не врала. Я вызвала аварийку из чата дома, парень приехал через сорок минут, поменял личинки на обоих замках. Восемь тысяч с него.
«Это незаконно».
Я ответила: «Квартира мамина. Мама у меня. Мама дееспособна. Скажет — отдам тебе комплект».
«Ты что устроила, психичка».
Я заблокировала её номер.
Потом разблокировала. Написала одно сообщение, последнее.
«Лариса. Папина доля — твоя. Я не оспариваю. Мамина доля — мамина, пока мама жива. После — по её воле. Сегодня мама написала отказ от пансионата. Завтра она напишет, кому что после. Я тебе скажу одно. Мама теперь живёт у меня. Я тебя к ней не пущу. Если она сама захочет тебя видеть — она тебе напишет. Сама. Своей рукой. Свою сторону рабочую она ещё чувствует. Не пиши мне. Не звони мне. Не приходи».
Заблокировала снова.
Телефон зазвонил с незнакомого. Я не взяла. Через минуту пришло сообщение от Сергея: «Оксана, давай по-человечески поговорим». Я заблокировала и его.
Ночью я постелила маме в маленькой комнате, на диване, который раскладывается в кровать. Поставила рядом тумбочку. На тумбочку — её очки, её таблетки в коробочке с делениями по дням, стакан с водой и колокольчик. Колокольчик у меня остался от бабушки, медный, на деревянной ручке.
— Если что — звони. Я в соседней.
— Хорошо, Ксюш.
Я выключила свет. Постояла в дверях.
— Мам.
— А.
— Ты прости меня.
— За что, Ксюш.
— Что я пять лет думала, что Лариса просто занятая. А она… ну, такая.
— Я тоже думала.
— Спи.
Я закрыла дверь. Маруся пошла за мной на кухню, я налила ей молока, чего обычно не делаю. Села на табурет.
В голове прокручивалось: «Подумаешь, бумажка. Всё равно ты её не тянешь.»
Тяну. С сегодняшнего дня — тяну открыто. Без посредника, который заезжает раз в два месяца с тортом и считает свою долю.
Прошло одиннадцать недель.
Мама у меня. Спит лучше, чем спала на Сормовской. Андрей Михайлович скорректировал давление, добавили один препарат, убрали другой. Медсестра приходит по вторникам и пятницам, на уколы. Я плачу́ за неё с двух пенсий — маминой и своей половины. Получается. На Сормовской квартира заперта. Я туда заезжаю раз в неделю, проветрить и проверить воду. Лариса больше не приезжала. Один раз, я знаю от соседки снизу, поднялась к двери, потыкала своим старым ключом, поняла, что не подходит, ушла.
С Ларисой я не разговариваю. Сергей пытался зайти ко мне на работу, в офисе на ресепшене сказали, что меня нет. Я их попросила говорить «нет», когда придёт мужчина с такой фамилией. Они говорят.
Один раз я разблокировала Ларису. Не для того, чтоб мириться. Чтоб посмотреть, что она напишет. Она написала за месяц молчания только одно: «Я была не права с пансионатом. Но ты тоже хороша. Давай встретимся, поговорим как сёстры». Я прочитала и снова заблокировала. Без ответа.
Я не знаю, увижу ли я её когда-нибудь ещё. Может, на похоронах мамы. Может, никогда. Я не строю на этот счёт планов. Я больше вообще не строю планов на Ларису. Это, оказывается, очень разгружает голову.
Мама один раз спросила:
— Может, ей разрешишь зайти. На полчаса.
Я ответила:
— Если ты сама позвонишь ей и пригласишь — пожалуйста. Я тебе телефон дам. Я только в это вмешиваться больше не буду.
Мама подумала и сказала:
— Нет, Ксюш. Я тоже пока не хочу.
Мы больше про Ларису не говорили.
Вечером я прихожу с работы, разогреваю маме ужин, мы едим вдвоём на кухне. Мама теперь сидит за столом, в обычном стуле, я подкладываю ей подушку под левый бок. Маруся ложится у её ног.
Иногда я думаю: а если б Тамара Петровна не позвонила. Если б она в тот день не зашла к маме с молоком, не услышала фамилию пансионата. Если б завтра, в десять утра, приехала машина.
Не знаю.
Я Тамаре Петровне на Новый год отвезла набор «Большая хозяйка»: чай, конфеты, мёд. Она сказала, что не за что. Я сказала, что есть за что.
И больше мы про это не вспоминали.