Я знал, что этот день будет тяжелым. Еще утром мать позвонила и сказала, что они с сестрой приедут вечером. Без предупреждения. Без спроса. Просто так. Я сидел в своем кабинете и смотрел на телефон. Четырнадцать пропущенных от матери за три часа. Она требовала, чтобы я купил вина. Дорогого. И чтобы к восьми был дома. Я работал, черт возьми. Но разве это кого-то волнует?
Домой я вернулся в половине девятого. Уставший. Голодный. Злой. Когда лифт открылся на нашем этаже, я уже слышал детский плач. Дочка кричала так, будто ее резали. Я толкнул дверь. Незаперто. Конечно. Катя вечно забывает закрываться. И тут я споткнулся. О кроссовки дочери. Прямо в прихожей. Рядом валялась шапка, шарф, пакет с какими-то продуктами. Я едва не улетел лицом в стену.
— Екатерина! — крикнул я, срывая пальто.
Никто не ответил. Из кухни пахло чем-то дешевым. Пельмени. Она опять сварила пельмени. Я прошел в гостиную и увидел эту картину. Жена сидела на диване в растянутой розовой пижаме. Волосы собраны в небрежный пучок. Лицо без косметики. Под глазами круги. Она смотрела в телефон и одновременно качала ногой коляску, где орала наша двухлетняя Алиса. На журнальном столике стояла недоеденная пачка чипсов. И чашка холодного чая.
— Я тебя ждала, — сказала Катя, даже не подняв головы. — Ужин на плите. Пельмени.
— Я вижу, что пельмени. Я каждый день вижу пельмени!
— Не кричи. Ты разбудишь ребенка.
— Она и так не спит! Весь подъезд слышит, как она орет. Что ты с ней делаешь?
Катя наконец подняла глаза. Усталые. Пустые. Такие же, как вчера. И позавчера. И месяц назад.
— У нее зубы режутся. Третью ночь не сплю. Температура была тридцать восемь и два. Я вызывала врача. Тебя не было. Ты был на встрече с партнерами.
— Это работа! Я кормлю эту семью!
— Я тоже работаю, Леша. Я трое суток не спала. Я вчера убирала квартиру после твоей сестры, которая пришла без спроса и устроила здесь склад своих вещей. А потом твоя мать звонила и орала час, что я плохая мать и дочь худая. И знаешь что? Я больше не хочу это слышать.
Она встала. Медленно, как старая женщина. Потерла поясницу. Я только сейчас заметил, как она осунулась. Но злость уже взяла верх. Я не мог остановиться.
— Посмотри на себя! — я обвел рукой комнату. — Кругом бардак. Ты сама похожа на бомжиху. Когда ты последний раз красилась? Когда ты была в душе? От тебя пахнет потом и детским пюре!
Катя молчала. Смотрела на меня. В ее глазах что-то щелкнуло. Как выключатель.
— Ты серьезно?
— Абсолютно. Я не могу больше жить с тобой, ты стала слишком неухоженная. Заявил я, брезгливо отодвигая тарелку с пельменями. Ты превратилась в курицу-наседку. Где та женщина, на которой я женился?
— Та женщина спит по четыре часа в сутки, Леша. Потому что пока ты пьешь с партнерами до двух ночи, я здесь стираю, глажу, кормлю и убираю. Твоя мать приходит без спроса и переставляет все в шкафах. Твоя сестра считает наш дом складом. А ты приходишь и требуешь ужин из трех блюд.
— Не позорь меня перед родителями! — заорал я, хотя родители еще не пришли. Но мы оба знали, что они будут с минуты на минуту. — Мать права — ты ленивая тварь, которая села на шею! Ты не работаешь, не убираешься, ребенка не воспитываешь. Что ты вообще делаешь?
Катя подошла к столу. Взяла мою тарелку. Медленно, глядя мне в глаза, высыпала пельмени обратно в кастрюлю.
— Ешь сам. Я больше не твоя прислуга.
В этот момент входная дверь открылась. Ключ щелкнул в замке. Моя мать, Валентина Петровна, вошла без стука, как к себе домой. За ней плыла младшая сестра Ленка с мужем. В руках у матери был пакет с продуктами. Она оглядела гостиную, поморщилась и поставила пакет на пол.
— Господи, какой бардак, — произнесла мать, не здороваясь. — Катя, ты не могла прибраться? Мы же сказали, что приедем.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — тихо сказала Катя.
— Здравствуй, здравствуй. А чего неумытая? Опять целый день в телефоне сидела? Деточка моя, — мать подошла к коляске и заглянула в лицо Алисе. — Она бледная. Ты ее не кормишь нормально? Одними смесями? Я же говорила, нужно каши варить. Настоящие.
Ленка, даже не разувшись, прошла на кухню. Я слышал, как она открыла холодильник.
— Тут мясо пропадает, — крикнула она оттуда. — Кать, ты вообще готовить собралась? Все равно это мясо протухнет, я его заберу.
Катя стояла у стола. Ее руки тряслись. Но голос был спокойным. Слишком спокойным.
— Лена, это мясо я купила на свои деньги. Сегодня. Оно не протухло.
— Ах, на свои! — фыркнула Ленка, выходя с пакетом, в который уже сложила мясо и еще полку консервов. — На декретные, что ли? Брат, ты слышишь? Она говорит про свои деньги. Ты что, не кормишь ее?
— Хватит, — сказал я, чувствуя, как все идет не по плану. — Мам, Лен, давайте спокойно.
— Это я не спокойно? — мать повысила голос. — Это я не спокойно, да? Я внучку спасаю от голода, а она мне тут про свои деньги! Валентина Петровна, отец твой, царствие ему небесное, всю жизнь тянул, а я в ногах не стояла. А эта, — мать ткнула пальцем в Катю, — эта только ноги раздвинула и села на шею мужику!
Катя побелела. Я видел, как она сжала кулаки.
— Повторите, что вы сказали, Валентина Петровна.
— А то слышала! Ленивая ты! Неблагодарная! Мы тебя в дом приняли, а ты мужа не уважаешь!
Ленка стояла рядом с матерью и ухмылялась. Ее муж, Коля, топтался в прихожей, не зная, куда себя деть. Алиса орала в коляске. Катя медленно, очень медленно, достала телефон.
— Что ты делаешь? — спросил я.
— Записываю. На всякий случай. У нас разговор пойдет о клевете и оскорблениях.
— Ты что, ментов вызвать хочешь? — заверещала мать. — На мать мужа? Да ты психопатка! Леша, ты видишь? Она ненормальная!
Я выхватил у Кати телефон. Она не сопротивлялась.
— Не позорь меня, — прошипел я. — Убери камеру.
— Отдай телефон, Алексей.
— Сначала извинись перед мамой.
— Я? Перед ней? — Катя рассмеялась. Но смех был страшным. Я никогда не слышал, чтобы она так смеялась. — Ты серьезно? Она только что оскорбила меня при свидетелях. У меня есть запись твоей матери. Не весь разговор, но достаточно.
Я посмотрел на экран. Диктофон. Она включила диктофон в самом начале скандала.
— Зачем?
— Чтобы в суде было что предъявить. Я не дура, Леша. Я три года терпела. Твою мать, твою сестру, твоих друзей, которые приходят и чувствуют себя хозяевами. Твои измены, о которых все знают, кроме тебя. Твои ночные пьянки. Твой контроль. Твои деньги, которые ты суешь мне в лицо.
— Катя, прекрати.
— Нет, это ты прекрати. И знаешь что? Я ухожу.
Она пошла в спальню. Достала с антресолей большую сумку. Молча сложила вещи Алисы. Памперсы, ползунки, погремушки. Потом свои джинсы, пару футболок.
— Ты куда? — спросила мать, округлив глаза. — С ребенком на вокзал? Там же бомжи!
— К родителям. Там меня хотя бы не называют ленивой тварью.
— Не смей выносить вещи из дома! — заорал я. — Это все мое! Я покупал!
— Коляска? — Катя повернулась ко мне. — Ее подарила моя мать. Игрушки? Отец привез из командировки. Одежда Алисы? Я шила сама, пока ты спал или был неизвестно где. А твое здесь только унижение. Оно твое. Оставлю тебе на память.
Она взяла дочку на руки. Алиса сразу замолчала. Уткнулась носом в мамину шею. Катя поцеловала ее в макушку и подошла к выходу. Ленка стояла с пакетом мяса и не знала, куда деться. Я преградил дорогу.
— Не пущу.
— Ты не имеешь права. Это не тюрьма.
— Я муж. Я главный в семье.
— Ты бывший муж, Алексей. Через месяц. А пока — убирайся с дороги.
Она толкнула меня плечом. Не сильно. Я отошел. Не потому, что она сильная. Потому что впервые за три года я увидел в ее глазах что-то, кроме усталости. Ненависть. Чистую, холодную ненависть.
Катя надела куртку, застегнула Алису в слинг. Надела шапку. Взяла сумку. И только тогда обернулась.
— Ключи, — сказала она и бросила связку на пол. — Чтоб ты знал, квартира твоей матери. Я там была гостьей. Но больше не буду.
Мать стояла с открытым ртом. Ленка что-то пискнула. Коля наконец нашел в себе силы и отодвинулся от двери.
— Ты об этом пожалеешь, — сказал я.
— Не сомневаюсь. Но только ты. Через месяц ты будешь ползать на коленях. Запомни мои слова.
Катя вышла. Дверь хлопнула. В прихожей стало тихо. Только Алиса плакала где-то за стеной, пока лифт вез их вниз. Мать отошла первой.
— Ну и пусть идет, — сказала она. — Нагуляется. Такая курица непутевая еще вернется. Без денег-то куда? Леша, ты слышишь? Иди сюда, мама суп сварила.
Я стоял у порога. Смотрел на ключи на полу. В голове звенело. Четырнадцать пропущенных. Пельмени. Круги под глазами. И ненависть в ее взгляде.
— Она не вернется, — сказал я тихо. Не для мамы. Для себя.
— Вернется, куда денется, — мать уже хозяйничала на кухне. Ленка воровала мясо. Коля пил чай из моей кружки.
А я смотрел на дверь. И почему-то боялся, что мать права. Катя не вернется. И это самое страшное.
Первая неделя без Кати началась с эйфории. Я проснулся в воскресенье в десять утра. В доме было тихо. Никто не орал. Никто не плакал. Мать уже хозяйничала на кухне. Ленка спала в гостевой комнате вместе с Колькой. Я лежал на кровати и чувствовал свободу. Можно ходить голым. Можно не мыть за собой кружку. Можно включить телевизор на полную громкость. Я счастливо потянулся и пошел в душ. Горячая вода лилась на лицо. Я брился и думал о том, как хорошо, что Катя ушла. Теперь не нужно слушать вечные нытье. Не нужно видеть этот вечно уставший вид. Не нужно терпеть холодный ужин и грязные носки, разбросанные по всей квартире. Я вышел из душа свежий, побритый, в чистом халате. Мать накрыла на стол. Омлет с сыром, свежевыжатый сок, тосты с икрой. Ленка уже сидела в моей футболке и пила кофе.
— Доброе утро, сынок, — сказала мать, целуя меня в щеку. — Наконец-то ты выспался. Посмотри на себя. Красавец. А эта, — мать скривилась, — эта только тянула из тебя силы. Теперь у тебя начнется настоящая жизнь.
— Мам, давай без этого.
— А что такого? Я правду говорю. Ленивая, неухоженная, неблагодарная. Ты сколько на нее денег потратил? А она? Никакого уважения. Я тебе жену найду. Такую, что загляденье. И с приданым.
Ленка откусила тост и закивала.
— Точно, Леш. Катька тебя недостойна. Вечно в пижаме, без макияжа. Стыдно перед людьми.
— У вас у самой муж в трениках ходит, — сказал я, кивая на Кольку, который выполз из комнаты в затертых спортивных штанах.
— Это другое. Он мужик. Ему можно. А женщина должна быть красивой. Для мужа.
Мне надоел этот разговор. Я хотел спокойного утра. Взял телефон. Входящих нет. Катя не написала. Не позвонила. Даже смс не прислала. Меня это кольнуло. Но я отогнал неприятное чувство. Пусть дуется. Вернется. Куда денется. Ребенок на руках, денег нет, работы нет. Куда она пойдет? К родителям? Так те на пенсии. Ей самой придется искать работу. А кто возьмет женщину с двухлетним ребенком? Никто. Она еще приползет. Униженная, побитая жизнью. И попросится обратно. А я подумаю, брать или не брать.
В понедельник я ушел на работу. Вернулся в восемь вечера. Уставший. Голодный. Открыл дверь и замер. В коридоре стояли какие-то коробки. Штук десять. А за ними — горы пакетов. Мать сидела на кухне и пила чай с Ленкой. Колька перетаскивал вещи из коридора в гостевую.
— Что это? — спросил я.
— Мы решили пожить у тебя немного, — сказала мать без тени сомнения. — Пока ремонт на даче сделаем. Не на улицу же нам идти?
— На даче? У вас нет никакой дачи.
— Будет. Купим. Скоро. А пока поживем. Ты же не выгонишь родную мать?
Я хотел возразить. Но во рту пересохло. Ленка смотрела на меня наглыми глазами. Колька делал вид, что занят делом.
— Долго?
— Ну, месяц. Другой. Может, до нового года. А что? Места много. Комната большая. А Ленка поможет по хозяйству.
— Я помогать не буду, — тут же заявила Ленка. — У меня муж есть. Пусть он помогает. А я принцесса.
Я прошел на кухню. Увидел раковину, полную грязной посуды. Мать не мыла за собой. Она всегда считала, что это женская работа. А раз Кати нет, то кто? Я.
— Мам, убери за собой.
— Сынок, я устала. Я готовила. И вообще, ты мужчина, тебе не пристало мыть посуду. Найми домработницу.
— Домработницу? Ты серьезно?
— А что такого? Деньги есть. Потратишь. Зато мама будет довольна.
Я сжал кулаки. Посчитал до десяти. Успокоился. Не хватало еще с матерью ссориться. Она же временно. Через месяц уедет. Наверное.
Через три дня я понял, что ошибался. Мать не собиралась никуда уезжать. Она чувствовала себя хозяйкой. Каждое утро будила меня в семь. Готовила завтрак и требовала, чтобы я сидел с ней за столом.
— Сынок, куда ты так рано? Посиди с мамой. Расскажи, как дела.
— Мам, мне на работу. К девяти надо быть.
— А что это за работа, если в девять? Раньше надо. В мое время мужики в шесть вставали. А ты всё спишь. Катька тебя разбаловала.
Ленка включала телевизор на полную громкость в девять утра. Смотрела какие-то сериалы. Потом звонила подругам и обсуждала их полчаса. Я не мог работать из дома. Приходилось уходить в кафе или сидеть в машине.
— Лен, сделай потише, — попросил я в один из дней.
— Леш, ты чего? Это же мое любимое шоу. Я каждый день смотрю. Можешь наушники купить.
— Я хочу тишины в своем доме!
— Это дом матери, — парировала Ленка. — Она сказала. Квартира ее. А ты тут просто живешь. Так что не командуй.
Я позвонил матери. Та была в магазине. Говорила громко, на весь супермаркет.
— Алло? Сынок, я занята. Что случилось?
— Мам, Ленка телевизор на всю квартиру включила. Я работать не могу.
— Сынок, она же твоя сестра. Ну потерпи. Она погостит немного и уедет.
— Когда?
— Скоро. Ты же не хочешь, чтобы мы поссорились?
Я сбросил звонок. Сел в машину. Набрал номер Кати. Она не ответила. С первого раза. Со второго. С третьего. Я написал: «Как Алиса?» Через час пришел ответ: «Хорошо. Не пиши больше». И всё. Точка. Ни тебе «как ты», ни «скучаю». Сухо. Чужое. Я почувствовал злость. И страх. Маленький, гадкий страх. А вдруг она правда не вернется?
Прошла вторая неделя. Дом превратился в филиал сумасшедшего дома. Мать решила сделать перестановку. Без моего спроса. Она передвинула диван, шкафы, стол. Теперь я не мог найти свои вещи.
— Мам, где мои носки?
— Во втором ящике комода, сынок.
— Там нет. Я смотрел.
— А ты хорошо смотрел? Может, в стирке?
— Ты их выкинула?
— Боже упаси. Просто переложила. У тебя бардак был. Я навела порядок.
Я открыл комод. Там лежали какие-то старые тряпки. Женские кофты. Не мои. Катины? Нет. Материны.
— Это твое?
— Да, я решила, что вещи будут здесь. У тебя же место свободное. А у меня в комнате тесно.
В моей спальне. В моем комоде. Я уже ничего не понимал. Ленка курила на балконе. Колька пил мое пиво без спроса. Алисы не было. Тихо. Но это было не свобода. Это было запустение.
Вечером пятницы я решил позвать девушку. Давно не было женщины. С Катей мы не спали полгода. Она вечно уставала, болела, или у Алисы был жар. Я устал ждать. Нашел в телефоне номер Оксаны. Коллега по работе. Молодая, ухоженная, в обтягивающих платьях. Написать? Написал. «Привет. Как дела?»
Оксана ответила через минуту. «Нормально. А у тебя?» Я пригласил ее в ресторан. Она согласилась. Я надел костюм. Брызнул одеколоном. Мать увидела меня и заулыбалась.
— На свидание, сынок? Правильно. Хватит горевать по этой курице. Веди девушку сразу домой. Мы с Ленкой уйдем в кино.
— Мам, не надо.
— Что не надо? Я же помочь хочу. Ты мужик. Тебе нужно расслабиться.
Я уехал. Встретил Оксану в ресторане. Она выглядела шикарно. Красное платье, каблуки, макияж. Я смотрел на нее и думал: вот какая должна быть женщина. Ухоженная. Красивая. Не то что Катя. Оксана улыбалась, кокетливо пила вино, смеялась над моими шутками. К концу вечера я пригласил ее к себе. Домой. Она согласилась. Мы ехали в такси. Я чувствовал себя королем. Оксана гладила мою руку, шептала какие-то комплименты. Я думал: вот оно. Начало новой жизни.
Мы поднялись в квартиру. Я открыл дверь. И обомлел. Мать не ушла в кино. Ленка не ушла в кино. Они сидели на кухне. Пили чай. Смотрели телевизор. Колька спал на диване в носках на вытяжку.
— Ой, а кто это? — сказала мать, увидев Оксану. — Девушка? Здравствуйте, красавица. Проходите.
Оксана растерянно улыбнулась.
— Здравствуйте.
— Это моя мама, — сказал я сквозь зубы. — И сестра. Они временно живут здесь.
— Очень приятно, — Оксана была вежливой, но я видел, как сжались ее губы.
Мать повела Оксану на кухню. Усадила за стол.
— Чаю хотите? Я пирог испекла. С яблоками. У нас все дома. Сынок, иди, нарежь.
Я пошел на кухню. Чувствуя себя идиотом. Ленка рассматривала Оксану с ног до головы.
— А где работаете, красавица?
— В банке.
— О, финансист. Это хорошо. А замужем были?
— Мам! — рявкнул я.
— Что? Я просто спросила. Мы же интеллигентные люди. Должны знать, с кем сын встречается.
Оксана допила чай за две минуты.
— Леш, мне пора, — сказала она, вставая.
— Я провожу.
— Не надо. Такси вызову.
Она вышла в коридор. Я за ней. Мать осталась на кухне, но я слышал, как она шепчет Ленке: «Худая, груди нет. И глаза бегают. Не наш вариант».
— Извини, — сказал я Оксане. — Они не должны были…
— Ты живешь с мамой? — спросила она. Голос был ледяной.
— Временно.
— Ты серьезно? Леш, мне тридцать два года. Я не ищу мальчика, который живет с родителями. Мне нужен мужчина. Своя квартира. Свобода.
— Они уедут. Я обещаю.
— Ты обещаешь? — Оксана усмехнулась. — Ты жене обещал? Которая с ребенком ушла? Я слышала эту историю. На работе все обсуждают. Ты жену выгнал. С ребенком. За неухоженность. А теперь зовешь меня. В свою квартиру, где мама командует. Извини, но я не вторая смена.
Оксана ушла. Дверь хлопнула. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки. Мать вышла из кухни.
— Ну и правильно сделала, что ушла, — сказала она. — Такая не нужна. Ты найдешь лучше.
— Мама, зачем ты вмешиваешься?
— Я забочусь о тебе! Ты мой сын! Я лучше знаю, какая женщина тебе подходит.
— Такая, как Катя? Которая спала по три часа и убирала ваши вещи после ваших визитов? Которая терпела твои оскорбления?
Мать замерла.
— Ты защищаешь эту ленивую тварь? После всего, что она сделала?
— Что она сделала? Родила твою внучку? Спасала ребенка, когда у того была температура сорок? Готовила, стирала, пока ты звонила и орала по три часа в день?
Я кричал. Я не хотел кричать. Но слова летели сами.
— Сынок, ты не смеешь на меня кричать, — мать побледнела. — Я тебя родила. Я тебя вырастила.
— Я и не кричу. Я говорю. И скажу еще. Если ты не уедешь через неделю, я съеду сам. И вы останетесь здесь. С этой квартирой. С коммуналкой. С Колькой, который пьет мое пиво.
— Ты не посмеешь!
— Посмею. Ты даже не представляешь, как я посмею.
Я ушел в спальню. Закрыл дверь. Сегодня никто не спал спокойно. В три часа ночи Ленка включила стиральную машину. В четыре Колька храпел так, что тряслись стены. В шесть мать начала готовить завтрак.
Я лежал и смотрел в потолок. Вспоминал Катины круги под глазами. Ее усталый голос. Пельмени, которые она варила, потому что не было сил на нормальный ужин. Она не спала. Она тащила на себе всё. А я требовал ухоженности и красивых платьев. Где она должна была их взять? Когда? Во сне?
За окном светало. Я встал. Пошел на кухню. Мать что-то жарила. Ленка спала на диване прямо в моей любимой футболке.
— Мам, где мои документы?
— В ящике. На месте. А что?
— Завтра подам на развод, — сказал я, понимая, что вру. Не подам. Не сейчас. — И подам заявление, чтобы ты выписалась из квартиры.
— Ты не можешь! Квартира моя!
— По документам — моя. Отец оформил на меня. А ты просто прописана. Так что собирай вещи.
Я не знал, зачем это сказал. Наверное, чтобы сделать больно. Чтобы она замолчала. Мать замолчала. Впервые за много лет.
— Ты меня выгоняешь? — прошептала она.
— Я тебя прошу уехать. Есть разница.
Я ушел в спальню. Сел на кровать. Взял телефон. Написал Кате: «Мне жаль. Я был неправ». Прочитал. Стер. Написал: «Как ты?» Стер. Написал: «Я скучаю по Алисе». Отправил.
Ответ пришел через час. Одно слово.
— Поздно.
И ничего больше. Я смотрел на экран и понимал, что мать была права. Но не в том, что Катя ленивая. А в том, что Катя не вернется. И я остаюсь здесь. С матерью. С сестрой. С Колькой. С вечным хаосом и одиночеством. Только теперь свобода казалась не счастьем. А наказанием.
Третья неделя без Кати стала переломной. Я больше не злился. Я тосковал. Это хуже, чем злость. Злость согревает, дает силы. Тоска высасывает изнутри. Каждое утро я просыпался и ждал, что услышу Алисин плач. Но в доме было тихо. Мать перестала готовить завтраки. Она обиделась на мои слова про выселение и теперь демонстративно молчала. Ленка всё так же смотрела телевизор, но уже не на полную громкость. Колька перестал пить мое пиво после того, как я спрятал все бутылки в машине. Я жил в аду. Тихом, сером, безысходном.
В пятницу вечером я не выдержал. Нашел в телефоне адрес, который когда-то записал на всякий случай. Родители Кати жили в соседнем районе, в хрущевке на Парковой улице. Я знал дом, но никогда там не был. Катя звала, а я отмахивался. Говорил, что некогда, что устал, что потом. Потом не наступило. Я сел в машину. Завел двигатель. Поехал.
Дорога заняла двадцать минут. Я припарковался у подъезда и долго сидел, сжимая руль. Надо было купить цветы. И игрушку для Алисы. Я вылез из машины, забежал в цветочный киоск. Купил огромный букет роз. Красных. Катя любила красные. Потом заскочил в детский магазин. Выбрал плюшевого зайца. Мягкого, белого, с розовыми ушами. Я заплатил и пошел к подъезду. Сердце колотилось где-то в горле. Я нажал на домофон. Долго никто не отвечал. Потом раздался голос. Не Катин. Ее матери, Веры Степановны.
— Кто там?
— Вера Степановна, это Алексей. Можно мне подняться?
— Зачем?
— Поговорить с Катей. Увидеть дочь.
Молчание. Долгое, тяжелое. Потом щелчок замка. Дверь открылась. Я поднялся на четвертый этаж. Дверь квартиры была приоткрыта. Я толкнул ее и вошел. Квартира была маленькой, но чистой. В коридоре пахло пирогами. На вешалке висела детская курточка. Алисина. Я узнал ее. Сам покупал прошлой осенью.
— Проходи, — сказала Вера Степановна. Сухо. Без улыбки.
Я прошел в комнату. И замер. Катя сидела на диване. Она кормила Алису кашей. Маленькая дочка сидела на высоком стульчике и болтала ногами. Катя была другой. Не той уставшей женщиной в пижаме, которую я выгнал. На ней были джинсы, белая футболка, легкий макияж. Волосы чистые, собранные в хвост. Она выглядела отдохнувшей. Спокойной. Красивой. Я не помнил, когда видел ее такой.
— Здравствуй, — сказал я тихо.
Катя подняла голову. В ее глазах не было радости. Не было ненависти. Только усталость. Другая усталость. Не физическая. Душевная.
— Зачем пришел?
— Поговорить. И цветы принес. Тебе.
Я протянул букет. Она не взяла. Вера Степановна вышла из комнаты, забрала Алису и унесла на кухню. Мы остались вдвоем.
— Садись, — сказала Катя, кивнув на кресло.
Я сел. Положил зайца на столик. Катя посмотрела на игрушку, но ничего не сказала.
— Как ты? — спросил я.
— Нормально.
— Алиса?
— Тоже нормально. Зубы прорезались. Спит всю ночь. Спасибо, что спросил. Через три недели.
Я сглотнул.
— Я скучаю.
— По кому? По мне или по удобству?
— По вам обеим.
Катя усмехнулась. Невесело.
— Слушай, Леша, давай без лирики. Зачем пришел? Реально.
— Я хочу, чтобы ты вернулась.
— Ах, вот оно что, — Катя встала. Подошла к окну. — Ты хочешь, чтобы я вернулась. А я хочу, чтобы меня уважали. Не сошлось.
— Я изменился. Я понял, что был неправ.
— За три недели? Ты изменился? — она повернулась ко мне. Глаза сверкали. — Ты три года меня унижал. Твоя мать три года называла меня дармоедкой. Твоя сестра воровала из нашего холодильника продукты, которые я покупала на свои декретные. А ты молчал. Ты стоял и смотрел. А иногда даже поддакивал. И теперь ты говоришь, что изменился за три недели?
— Я выгоняю мать. И Ленку.
— Выгоняешь? — Катя рассмеялась. Громко. Горько. — Ты не выгонишь. Ты тряпка, Леша. Ты боишься свою мать. Ты всегда боялся. Ты и сейчас боишься. Просто тебе стало неудобно без меня. Еду некому готовить. Белье некому стирать. Мать и сестра сели на шею. Вот и решил, что вернешь удобную Катю, которая всё стерпит.
— Это не так!
— А как? Ты пришел с цветами. С зайцем. Думаешь, я растаю? Думаешь, упаду в объятия и скажу: прости, любимый, я была дурой?
— Я тебя люблю.
— Нет, не любишь. Ты не знаешь, что такое любовь. Любовь — это когда человек спит по три часа, а ты встаешь и помогаешь. Любовь — это когда мать оскорбляет твою жену, а ты ее останавливаешь. Ты не останавливал. Ты никогда не останавливал.
Я хотел возразить. Но не мог. Потому что она была права. Каждое слово было правдой. Я сидел и молчал. Катя подошла к тумбочке. Достала папку. Толстую, красную. Бросила ее на стол передо мной.
— Смотри.
— Что это?
— Документы. Для суда.
Я открыл папку. Там лежали бумаги. Много бумаг. Я не понимал, что это, пока не начал читать.
— Что это за справки?
— Выписки из поликлиники. Алиса болела шесть раз за последние полгода. Во всех случаях я вызывала врача. В четырех случаях ты был в командировке. В двух — в баре с партнерами. Я прикладывала скриншоты твоего геолокации. Телефон даёт точные координаты.
— Ты следила за мной?
— Я сохраняла факты, Леша. Это называется собирать доказательства. Читай дальше.
Я перевернул страницу. Банковские выписки.
— Мои выписки?
— Наши. Совместные. Я снимала копию со своего экрана, пока ты спал. Видишь эти переводы? Двадцать тысяч сестре. Пятьдесят тысяч матери. Еще пятнадцать неизвестно кому. А вот здесь, — она ткнула пальцем в другую строчку, — переводы мне. На продукты. Три тысячи в неделю. Три тысячи, Леша! Чтобы кормить семью из трех человек!
— Я давал тебе карту!
— Которую ты заблокировал, когда я купила Алисе дорогую коляску. Помнишь? Ты сказал, что я транжира. А коляску подарила моя мать. Я отдала ей деньги потом из своих сбережений.
Я листал дальше. Там были скриншоты переписок. Мои переписки. С матерью. С Ленкой. Я читал и не верил своим глазам.
— Это я?
— Ты. «Мама, Катя опять ничего не сделала». «Лен, приходи, Катя сегодня готовила, но, как обычно, невкусно». «Она ленивая корова, я не знаю, зачем на ней женился». Твои слова, Леша. Я их собирала два года. Как улики.
— Зачем? Зачем ты это делала?
— Потому что знала: однажды ты меня выгонишь. Или твоя мать. Мне нужно было защитить себя и дочь. Я не дура. Я юрист по образованию. Помнишь? Ты запретил мне работать, когда родилась Алиса. Сказал, что будешь сам содержать семью. И сам же меня в этом обвинял.
Я закрыл папку. Руки дрожали.
— Что ты хочешь?
— Я хочу развод. И алименты. Четверть твоего дохода. Закон позволяет. Еще я хочу, чтобы ты подписал добровольное соглашение о том, что Алиса остается со мной. Алименты будешь платить официально. Через бухгалтерию. Чтобы никаких «я дал тебе наличку, а ты потратила не так».
— Я не подпишу.
— Подпишешь. Или я подам в суд. И тогда помимо алиментов ты заплатишь неустойку за три недели, которые я живу отдельно. Это около трехсот тысяч. Плюс моральный ущерб за оскорбления. У меня есть записи. И свидетели. Твоя мать сказала при Ленке и ее муже, что я «ленивая тварь» и «села на шею». У меня есть аудио. Диктофон в телефоне работал.
Я вспомнил. Тот вечер. Скандал. Она достала телефон. Я выхватил его. Но она успела нажать запись.
— Ты записала мать?
— Я записала разговор, где меня оскорбляли. Это законно. Я не распространяла запись. Она для суда.
Я встал. Подошел к окну. Катя стояла за спиной. Я чувствовал ее взгляд.
— Ты стала жесткой.
— Я стала матерью, Леша. У которой нет мужа, зато есть ребенок и желание выжить. Если ты хочешь видеть Алису — пожалуйста. Раз в неделю. Выходной день. У тебя дома. Но без твоей матери и сестры. Если они будут рядом — я не отдам дочь. Это прописано в соглашении.
— Ты все продумала.
— Я продумывала это два года. Каждый раз, когда твоя мать называла меня дармоедкой. Каждый раз, когда ты приходил пьяный и говорил, что я никто. Каждый раз, когда я плакала в ванной, чтобы ты не слышал.
Я повернулся к ней. Она стояла прямая, собранная. Ни слез. Ни истерики. Только холодная решимость.
— А если я откажусь?
— Тогда суд. И ты проиграешь. У меня есть всё: записи, выписки, справки, свидетели. У тебя — ничего. Только мать, которая назовет меня стервой. Но судьи, знаешь ли, уже устали от таких матерей. Их вызывают, они кричат, их выгоняют из зала. Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда подписывай.
Она достала из папки еще одну бумагу. Добровольное соглашение о детях и алиментах. Написано грамотно. На юридическом языке. Я пробежал глазами. Всё было четко. Проценты, сроки, штрафы за просрочку.
— Ты это сама составила?
— Я и моя мать. У нее есть знакомый адвокат. Он проверил. Всё законно.
Я взял ручку. Катя протянула ее.
— Подожди, — сказал я. — Дай мне неделю. Подумать.
— Думай. Но жить ты будешь один. Без меня. Я не вернусь. Даже если ты подпишешь.
— Почему?
— Потому что я больше не хочу быть твоей женой, Леша. Я хочу быть человеком. С которым считаются, которого уважают, которого не оскорбляют при детях.
— А как же Алиса? Ей нужен отец.
— Ей нужен нормальный отец. Который не будет при ней унижать мать. Если ты сможешь быть таким — приходи. Если нет — не приходи вообще. Лучше никакой отец, чем такой, как ты.
Я опустился на стул. В голове шумело. Всё, что я выстроил за три года, рушилось за один вечер. Я думал, что приеду мириться. Что она бросится в объятия. Что Алиса заплачет и скажет «папа». А вместо этого получил иск в суд.
— У тебя есть кто-то? — спросил я.
— Не твое дело.
— Если есть, я убью его.
— Не убьешь. Ты трус, Леша. Ты не способен даже мать выгнать из квартиры. А хочешь кого-то убить. Иди домой. Подумай над соглашением. И не приезжай без предупреждения. Я позвоню сама, если захочу тебя видеть.
В комнату вошла Вера Степановна с Алисой на руках. Дочка увидела меня и спрятала лицо в плечо бабушки. Не заплакала. Просто отвернулась. Я протянул руки. Она не пошла. Маленькая, двухлетняя, она уже не хотела ко мне. Это сломало меня окончательно.
— Алиса, доченька, это папа.
Девочка посмотрела исподлобья. Помотала головой. Уткнулась обратно.
— Не хочет, — сказала Вера Степановна. — Ты для нее чужой. Три недели не звонил, не приходил. Дети быстро забывают.
— Я звонил. Катя не давала трубку.
— Ты звонил раз пять за три недели, — холодно сказала Катя. — И писал три сообщения. Если бы ты хотел, ты бы приехал. Раньше. Не дожидаясь, пока станет невмоготу.
Я встал. Взял цветы. Положил их на стол. Зайца тоже оставил.
— Это Алисе.
— Спасибо, — сказала Катя. — Мы пойдем. У нас ужин.
Она вышла из комнаты. Вера Степановна пошла за ней с Алисой. Я остался один. Посидел еще минуту. Встал. Вышел в коридор. Обулся. И только тогда заметил, что дверь в кухню открыта. На столе стояла тарелка с супом. Пар валил. Рядом лежала ложка. И записка. Я подошел. Взял. Катин почерк. «Садись, поешь. Ты бледный. Мама».
Я не знал, кому адресована эта записка. Мне или Кате. Но суп был горячий. Вкусный. Не пельмени. Я сел на кухне у чужих людей и съел тарелку. Потом тихо вышел. Спустился по лестнице. Сел в машину. И разревелся. Взрослый мужик, владелец бизнеса, который три недели назад кричал на жену за неухоженность, плакал в машине, уткнувшись в руль. Я потерял их. Потерял по своей глупости. По своей трусости. И теперь никакие цветы, никакие игрушки не вернут ту женщину, которая варила мне пельмени и спала по три часа. Она умерла. На ее месте стояла другая. Холодная, расчетливая, вооруженная папкой документов. И я не знал, как с ней жить. И хочу ли. И сможет ли Алиса меня простить. Я завел двигатель. Поехал домой. Где меня ждали мать, сестра и Колька. И пустота. Огромная, черная пустота.
Прошло два месяца. Я подписал соглашение на следующий день после того визита. Не потому, что меня заставили. А потому, что понял: бороться бессмысленно. Катя была права. У нее были доказательства. У меня — только чувство вины, которое с каждым днем становилось все тяжелее. Я приехал к ней утром, постучал в дверь. Открыла Вера Степановна. Молча взяла бумаги, молча отнесла Кате. Катя вышла через пять минут. Она была в халате, сонная, без макияжа. Но это была уже не та уставшая женщина. Она выглядела спокойно. Даже красиво в своей естественности.
— Подписал?
— Подписал.
Она взяла ручку, поставила свою подпись. Протянула мне экземпляр.
— Храни у себя. Через неделю придет адвокат, заверит. Алименты будешь платить с первого числа следующего месяца. Договорились?
— Договорились.
— Тогда прощай, Леша.
— Можно я увижу Алису?
Катя замялась. Посмотрела на мать. Вера Степановна кивнула.
— Пять минут. Она завтракает. Не пугай ее.
Я прошел на кухню. Алиса сидела в стульчике и ела кашу. Увидела меня. Замерла. Ложка замерла в воздухе. Я улыбнулся.
— Привет, доченька.
Она молчала. Смотрела большими глазами. Потом медленно повернулась к бабушке. Вера Степановна погладила ее по голове.
— Это папа, Алисушка. Помнишь? Папа.
Девочка покачала головой. Нет. Она не помнила. Три недели — срок для взрослого маленький, но для двухлетнего ребенка — вечность. Я протянул руку. Она не взяла.
— Не хочет, — сказала Катя. — В следующий раз. Может быть.
Я вышел из квартиры. В тот же день позвонил матери.
— Мам, вы уезжаете.
— Сынок, но у нас ремонт...
— Нет никакого ремонта. Вы живете у меня уже два месяца. Ленка спит до обеда, Колька пьет мое пиво, а ты командуешь. Я больше не могу.
— Ты выгоняешь мать?
— Я прошу. Уехать. К себе домой. У вас есть своя квартира. Вам там никто не мешает.
— Неблагодарный! Я столько для тебя сделала! Я тебя родила! Я тебя вырастила!
— Это правда. Спасибо. Но сейчас я хочу жить один. Без тебя. Без Ленки. Без Кольки. Вы меня достали.
Мать заплакала. Искренне или наигранно — я не понял. Но мне было все равно. Я устал. Устал от криков, от упреков, от того, что в моем доме я чувствую себя чужим.
Ленка собрала вещи за два часа. Исчезла вместе с Колькой. Мать уехала вечером. Сначала она сказала, что останется. Потом села в такси и уехала, громко хлопнув дверью. Квартира опустела. Я остался один. Впервые за много лет. Вокруг была тишина. Я сел на диван. Включил телевизор. Выключил. Сходил на кухню. Открыл холодильник. Там было пусто. Мать забрала все продукты. Даже масло. Я усмехнулся. Ну конечно. Это в ее стиле. Я заказал пиццу. Съел половину. Лег спать. Не спалось.
Через неделю я начал ходить к психологу. Не потому, что верил в это. А потому, что понял: не справляюсь. Работа пошла под откос. Клиенты жаловались на рассеянность. Партнеры звонили и спрашивали, что случилось. Я врал, что всё нормально. Ничего не было нормально.
Психолог оказалась женщиной лет пятидесяти. Звали ее Ольга Борисовна. Она задавала вопросы, а я отвечал. Сначала нехотя. Потом понеслось. Я рассказал про Катю. Про мать. Про сестру. Про Алису. Про то, как я кричал на жену. Про то, как требовал ухоженности. Про пельмени. Про круги под глазами. Ольга Борисовна слушала молча. Потом спросила:
— А ты когда-нибудь менял ей ночью подгузник?
— Нет.
— А готовил завтрак, чтобы она поспала лишний час?
— Нет.
— А сидел с ребенком, пока она ходила к косметологу или в спортзал?
— Нет. Я предлагал. Она отказывалась. Говорила, что не хочет оставлять дочь.
— Она не хотела оставлять дочь с тобой, потому что не доверяла, — сказала Ольга Борисовна. — Ты давал повод?
Я задумался. И вспомнил. Алисе было полгода. Катя попросила посидеть два часа. Она хотела сходить к подруге. Я согласился. Но через час позвонил партнер и позвал в бар. Я ушел. Оставил Алису спящую. Вернулся через четыре часа. Катя уже была дома. Она не кричала. Не плакала. Просто сказала: «Больше никогда». И я не настаивал. Мне было удобно.
— Вот видишь, — сказала Ольга Борисовна. — Ты сам разрушил доверие. А теперь хочешь его вернуть. Это возможно. Но не за месяц. И не за два. Готов ждать?
— Готов.
— Тогда работаем.
Я ходил на сеансы раз в неделю. Учился говорить о чувствах. Учился слушать. Учился понимать, что женщина — не прислуга. Что усталость — это не лень. Что манипуляции матери — это не любовь. Ольга Борисовна давала задания. Например, написать Кате письмо. Не смс, не в мессенджере. Настоящее письмо. От руки. Я писал три часа. Исписал пять листов. Перечитал. Порвал. Написал заново. В итоге отправил. Через три дня пришел ответ. Катя написала коротко: «Спасибо. Я подумаю».
Я не настаивал. Не звонил. Не писал. Давал ей время. Раз в неделю забирал Алису. Мы гуляли в парке. Я учился быть отцом. Сначала дочка меня боялась. Плакала, когда я брал ее на руки. Катя стояла рядом и смотрела. Через месяц Алиса начала улыбаться. Через два — сама тянула ко мне руки. Это было маленькое чудо. Я плакал. Тихо, чтобы никто не видел.
Однажды, когда я привез Алису домой, Катя пригласила меня на чай. Вера Степановна ушла в магазин. Мы сидели на кухне одни. Алиса играла в комнате. Катя налила чай. Поставила печенье. Я посмотрел на тарелку. Пельменей не было.
— Спасибо, что не бросаешь дочь, — сказала Катя.
— Это мой ребенок. Я люблю ее.
— А меня? Ты любишь меня?
Я замялся. Потому что не знал ответа. Я привык к Кате. Я скучал по ней. Но любовь ли это? Или страх одиночества?
— Я учусь любить, — сказал я честно.
Катя кивнула.
— Это хороший ответ.
— А ты? Ты можешь меня простить?
— Простить — да. Забыть — нет. Я не забуду, как твоя мать называла меня дармоедкой. Как ты молчал. Как ты кричал на меня из-за пельменей. Как выгнал на улицу с ребенком. Это навсегда со мной.
— Значит, шанса нет?
— Я не говорила, что шанса нет. Я говорю, что забыть не смогу. Но мы можем попробовать начать заново. С чистого листа. Не как муж и жена. Как люди, у которых есть общий ребенок. А там посмотрим.
— Ты предлагаешь дружбу?
— Я предлагаю не спешить. Ты менялся. Я это вижу. Но прошло всего два месяца. Я не верю в быстрые перемены. Докажи, что ты стал другим. Не словами. Делом.
Я согласился. Мы допили чай. Катя рассказала, что выходит на работу. Нашла удаленную позицию юриста в небольшой компании. Зарплата небольшая, но своя. Алиса ходит в ясли рядом с домом. Вера Степановна помогает. Живут они скромно, но без нужды. Алименты я плачу исправно. Катя не жаловалась. И это меня удивило. Раньше она жаловалась постоянно. А сейчас — нет. Потому что не на что. Теперь у нее была своя жизнь. Без меня. И в этой жизни не было места для жалоб.
— Ты стала сильной, — сказал я.
— Я всегда была сильной. Просто ты не замечал. Ты видел только пижаму и круги под глазами. А под ними была женщина, которая тащила на себе твою мать, твою сестру, твоего ребенка и тебя. Я устала. И ты меня добил. Но я выкарабкалась. Сама.
— Я восхищаюсь тобой.
— Раньше надо было восхищаться. А теперь поздно.
Она улыбнулась. Не холодно, не жестко. Тепло. По-настоящему. Я впервые за два месяца увидел ее улыбку. И понял, что готов ждать. Сколько угодно.
Вернулась Вера Степановна. Принесла продукты. Посмотрела на нас, покачала головой, но ничего не сказала. Алиса выбежала из комнаты, обняла мои ноги. Я подхватил ее на руки. Она засмеялась. Я поцеловал ее в макушку. Пахло детским шампунем. Я закрыл глаза и запомнил этот запах. Навсегда.
— Папа придет завтра? — спросила Алиса. Она уже говорила простые фразы. Катя научила.
— Придет, — сказала Катя. — Если захочет.
— Я приду, — сказал я. — Обязательно.
Я ушел. Сел в машину. Не плакал. Не улыбался. Просто сидел и смотрел на окна квартиры, где жили мои девочки. Вспоминал тот вечер. Пельмени. Крики. Мать. Сестру. Свои слова: «Ты стала слишком неухоженная». Какой же я был дурак. Я требовал красоты, но не давал времени на нее. Я требовал порядка, но сам устраивал хаос. Я требовал любви, но сам не любил. Я был эгоистом. Нарциссом. Маменькиным сынком. И только теперь, потеряв всё, я начал это понимать.
Через три месяца Катя впервые пришла ко мне в гости. Одна. Алиса осталась с бабушкой. Она посмотрела квартиру. Увидела, что я убрался. Сам. Без матери. Без сестры. На кухне было чисто. В холодильнике — продукты. На плите — кастрюля с супом. Я научился варить. Не шедевр, но съедобно.
— Ты изменился, — сказала Катя.
— Стараюсь.
— Продолжай.
Она посидела час. Мы пили чай. Говорили о погоде, о работе, об Алисе. Не о нас. Не о прошлом. Как старые знакомые. Когда она ушла, я не провожал. Не целовал. Не держал за руку. Просто сказал: «Пока». И она сказала: «Пока». И я понял, что это правильно. Нельзя форсировать. Нельзя торопить. Доверие строится годами, а рушится за секунду. Я разрушил его за один вечер. И теперь восстанавливаю по кирпичику.
Прошел год. Я все еще хожу к психологу. Раз в две недели. Катя не вернулась ко мне. Но мы стали друзьями. Настоящими. Она советуется со мной по работе. Я советуюсь с ней по Алисе. Мы вместе встречаем праздники. Я прихожу на утренники. Мы гуляем в парке в выходные. Как семья. Но не семья. Как люди, которые когда-то любили друг друга. И, может быть, полюбят снова. А может быть, нет.
Я не настаиваю. Я жду. Столько, сколько нужно. Потому что понял главное: женщина, которая родила тебе ребенка, не обязана быть красивой, ухоженной и накрашенной. Она обязана быть живой. Здоровой. Счастливой. А всё остальное — макияж, платья, каблуки — это когда есть силы и время. Моя задача — дать ей это время. И силы. Я не давал. Теперь даю. Поздно? Возможно. Но я пытаюсь.
Вчера Алиса сказала: «Папа, живи с нами». Я посмотрел на Катю. Она отвернулась. Ничего не сказала. Но я видел, как дрогнули ее плечи. Я не ответил дочке. Взял ее на руки, поцеловал и сказал: «Скоро, малышка. Скоро».
Я не знаю, что будет завтра. Через месяц. Через год. Знаю только одно: я больше никогда не скажу женщине, что она неухоженная. Потому что ухоженность — это не крем и макияж. Это сон. Это покой. Это уверенность в завтрашнем дне. А я не дал ей ничего из этого. Но я учусь. И, может быть, однажды она скажет: «Возвращайся». Я приду. С пустыми руками. Без цветов. Без зайцев. Только с одним словом: «Прости».
И этого будет достаточно.