— Почему ты разрезал мою картину?! Я рисовала её три месяца! Тебе просто завидно, что у меня есть талант, а ты ни на что не годен, кроме как пить пиво перед телевизором! Ты уничтожаешь всё, что мне дорого, чтобы я превратилась в пустую куклу! — кричала жена, глядя на исполосованный холст.
— Надо было лучше убираться в квартире, тогда бы у меня было хорошее настроение, и твоя мазня осталась бы целой. Сама виновата, — ухмыльнулся Витя, делая большой, жадный глоток из запотевшей алюминиевой банки.
Его кадык тяжело дернулся, проталкивая холодную жидкость. Он стоял, небрежно привалившись плечом к белому пластиковому косяку балконной двери, и с показательным удовольствием наблюдал за результатами своей работы. В тесном пространстве застекленной лоджии, которую Полина с таким трудом превратила в свою крошечную мастерскую, пахло свежим льняным маслом, пиненом и густым, сытным ароматом запеченной свинины, который отчетливо тянулся из кухни.
Полина смотрела на мольберт. Холст размером восемьдесят на шестьдесят сантиметров был не просто испорчен, он был казнен с особой, методичной жестокостью. Витя не ограничился одним случайным взмахом в порыве злости. На полотне зияли пять длинных, глубоких разрезов, прошедших сквозь плотный слой дорогой масляной краски прямо до серой изнанки грубой ткани. Края порезов уродливо закручивались наружу, обнажая белые нитки. Желтый пластиковый канцелярский нож со сломанным на конце лезвием валялся здесь же, небрежно брошенный прямо поверх деревянной палитры, в лужу невысохшего ультрамарина.
Чтобы так прорезать туго натянутый брезент, нужно было приложить серьезное физическое усилие. Витя должен был упереться рукой в подрамник, с силой надавить на пластиковую рукоятку ножа и с хрустом тянуть лезвие вниз. И он сделал это ровно в тот момент, когда она нарезала свежие овощи для его ужина, стараясь успеть накрыть на стол к окончанию его любимой спортивной передачи.
— Чего ты застыла, как памятник? — лениво поинтересовался муж, почесывая живот под растянутой домашней серой футболкой. — Давай, заканчивай свой концерт. Я с работы пришел, уставший, голодный. Иди накладывай мясо. Устроила тут трагедию из-за куска измазанной тряпки. Завтра снимешь эту дрянь с деревяшки, выкинешь в мусоропровод и наконец-то протрешь пыль на шкафах в прихожей.
Полина медленно перевела взгляд с уничтоженного пейзажа на лицо мужа. Внутри нее не было паники. Крик, вырвавшийся из ее горла минутой ранее, стал последним эмоциональным всплеском, за которым последовала глухая, ледяная кристаллизация. Она не осела на пол, не начала истерично заламывать руки. Витя ждал именно этого — покорной, раздавленной жертвы, которая сейчас начнет причитать над испорченной вещью, признавая его тотальную власть над ее жизнью. Он упивался своей безнаказанностью, искренне полагая, что провел блестящую воспитательную работу.
— Ты взял мой рабочий нож с верхней полки, — произнесла Полина совершенно ровным, лишенным малейших колебаний тоном. В ее словах звучала не обида, а сухая констатация фактов, словно она зачитывала протокол с места происшествия. — Ты зашел сюда целенаправленно. Выдвинул лезвие. Изуродовал труд, над которым я сидела по вечерам с начала зимы. А потом спокойно пошел к холодильнику за пивом.
— Я тебе русским языком объяснил причину, — Витя раздраженно цокнул языком. Смена ее интонации ему явно не понравилась. Эта абсолютная холодность ломала его привычный сценарий, в котором он выступал справедливым, строгим хозяином дома. — В квартире настоящий бардак. На телевизоре в гостиной пыль в палец толщиной. А ты торчишь здесь сутками напролет, мазюкаешь свои картинки. Жена должна создавать уют и заниматься домашними делами, а не страдать ерундой. Я просто физически устранил предмет, который отвлекал тебя от твоих прямых обязанностей. Радуйся, что я вообще все твои тюбики с красками прямо в окно не вышвырнул.
Он грубо отлепился от косяка, всем своим видом демонстрируя полное отсутствие интереса к дальнейшей дискуссии. Для него инцидент был полностью исчерпан. Наказание приведено в исполнение, жесткая мораль прочитана, теперь полагалось получить горячий ужин в качестве законной компенсации за его испорченное настроение.
— Жду тебя на кухне, — бросил он через плечо, грузно разворачиваясь. — И давай без этого твоего кислого лица. Я хочу нормально поесть в спокойной обстановке.
Полина осталась стоять на балконе. В сгущающихся сумерках изуродованный холст казался еще более зловещим. Месяцы кропотливой работы, десятки оттенков, которые она скрупулезно смешивала, пытаясь передать сложную игру света на воде, — всё это было хладнокровно перечеркнуто дешевым канцелярским лезвием. Витя уничтожил картину не из-за мифической пыли на подставке телевизора. Он нагло лгал. Пыль была лишь формальным, до смешного трусливым оправданием его агрессии.
Она знала настоящую причину. Каждый раз, когда она брала в руки кисти, она уходила в мир, где его не существовало. В мир, где она создавала что-то прекрасное и сложное, что-то, что было абсолютно недоступно его примитивному, плоскому пониманию реальности. Его до одури раздражало, что у нее есть личные интересы, не связанные с ежедневным обслуживанием его бытовых потребностей. Его бесило ее сосредоточенное лицо, ее увлеченность, ее независимость в эти моменты творчества. Витя, чьим единственным достижением за последние пять лет был пройденный уровень в танковой видеоигре и стабильно растущий пивной живот, физически не мог переносить чужой талант. Он остро нуждался в том, чтобы она была такой же серой и пустой, как он сам.
Полина аккуратно взяла перепачканный в синей краске нож, задвинула лезвие внутрь пластикового корпуса с сухим щелчком и положила его обратно на деревянную полку. Затем она взяла плотную льняную тряпку и тщательно вытерла пальцы от невидимой грязи. Воздух вокруг нее окончательно потерял легкость, превратившись в плотную, тяжелую субстанцию чистой, расчетливой ненависти. Иллюзия их совместного брака только что была разрезана тем же самым грязным лезвием, что и льняной холст. Она медленно развернулась и уверенно шагнула с балкона в сторону освещенной кухни, где ее муж уже нетерпеливо гремел металлическими вилками, абсолютно убежденный в том, что одержал безоговорочную, финальную победу.
— Положи мне еще картошки и давай доставай из холодильника горчицу, — прочавкал Витя, не поднимая глаз от своей тарелки.
Он сидел за кухонным столом, широко расставив ноги в застиранных серых спортивных штанах с вытянутыми коленями, и с жадностью хищника, дорвавшегося до долгожданной добычи, кромсал кусок запеченного мяса. Остро заточенный нож с мерзким, царапающим скрежетом проходился по керамическому дну тарелки. По подбородку Вити скользнула капля густого жирного соуса, которую он тут же небрежно смахнул тыльной стороной ладони, даже не подумав воспользоваться салфеткой. Вся его расслабленная поза, развернутые плечи и ритмичная работа челюстей выражали абсолютное, железобетонное самодовольство человека, который успешно навел порядок на своей личной территории и теперь пожинает плоды своего авторитета.
Полина не подошла к раскаленной плите. Она не стала открывать дверцу холодильника в поисках нужной банки. Она просто выдвинула стул с противоположной стороны стола и медленно села прямо напротив мужа, аккуратно сложив руки на пустой столешнице. Свет яркой, холодной потолочной лампы падал на ее лицо, подчеркивая заострившиеся скулы и абсолютно ровный, немигающий взгляд, направленный точно на жующего мужчину. В воздухе плотно висел запах жареной свинины и чеснока, но от фигуры Полины словно исходил осязаемый, колючий мороз.
— Ты ведь на самом деле до зубного скрежета ненавидишь свою собственную жизнь, Витя, — произнесла она ровным, почти лекционным тоном. В ее словах не было ни грамма надрыва, только сухая, препарирующая констатация. — Ненавидишь до такой степени, что эта желчная злоба разъедает тебя изнутри каждый божий день, отравляя все вокруг.
Витя замер с наколотым на вилку куском мяса, так и не донеся его до открытого рта. Его челюсти медленно остановились. Он нахмурил густые брови, пытаясь переварить услышанное, и его лицо мгновенно приобрело то самое туповато-агрессивное выражение, которое всегда появлялось на его физиономии, когда он сталкивался с чем-то, выходящим за рамки его примитивного бытового понимания.
— Ты чего сейчас несешь? — он с глухим, раздраженным стуком бросил вилку на стол, лязгнув металлом о керамику. — Я тебе русским языком сказал горчицу достать. Тебе балконного урока не хватило? Совсем страх потеряла? Могу пойти и твой деревянный подрамник прямо сейчас об колено сломать, чтобы до тебя окончательно дошло, кто в этом доме устанавливает правила.
— Ты работаешь старшим кладовщиком на базе строительных материалов уже семь с половиной лет, — продолжила Полина, полностью проигнорировав его грубый выпад. Ее голос звучал как монотонный, бесперебойный гул работающего промышленного механизма, не оставляя ни малейшего пространства для эмоций. — Твоя зарплата не менялась с девятнадцатого года. Твой абсолютный потолок карьерного роста, предел всех твоих жизненных амбиций — это возможность безнаказанно наорать на бесправных грузчиков из ближнего зарубежья и тайком, бесплатно утащить домой бракованный рулон обоев или банку дешевой краски. Ты возвращаешься сюда каждый вечер, тяжело падаешь на этот продавленный диван, с шипением открываешь дешевое пиво и тупо смотришь в экран, наблюдая, как другие, нормальные люди живут, соревнуются, зарабатывают реальные деньги. Твоя жизнь — это стерильный, звенящий ноль. В ней нет ни смысла, ни развития, ни единого достижения, которым можно было бы гордиться.
Кожа на лице Вити начала стремительно наливаться нездоровым, багровым цветом. Он тяжело задышал, его ноздри хищно расширились при каждом вдохе. Он привык, что Полина всегда сглаживала углы, избегала открытых конфронтаций и старательно поддерживала иллюзию нормального, стабильного брака. Сейчас перед ним сидел безжалостный хирург, который методично, без малейшего намека на анестезию вскрывал его самую гнойную, самую тщательно оберегаемую душевную рану.
— Ты сейчас рот свой закроешь, — процедил он сквозь крепко сжатые зубы, угрожающе подаваясь вперед всем массивным корпусом. — Я содержу эту квартиру. Я приношу сюда деньги. А ты сидишь на моей шее и еще смеешь мне тут выговаривать! Да если бы не я, ты бы с голоду сдохла вместе со своими дурацкими кисточками!
— Ты приносишь ровно столько, чтобы нам хватало на базовый набор продуктов и оплату квитанций, половину из которых ежемесячно закрываю я со своей удаленной работы, — легко и жестоко парировала Полина, даже не изменив позы. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. — Но дело абсолютно не в деньгах. Дело в твоей тотальной, всепоглощающей ущербности. Ты ведь исполосовал мой холст не потому, что я забыла протереть чертову пыль на телевизоре. Ты сделал это от первобытного, животного страха.
— От какого еще страха, дура ненормальная? — Витя издал короткий, лающий смешок, но в его бегающем взгляде отчетливо мелькнула неподдельная паника. Он инстинктивно отодвинулся от стола, словно слова жены внезапно обрели физический вес и грозили его раздавить.
— От страха перед тем, что я способна создавать нечто сложное и прекрасное, — Полина слегка наклонила голову, намертво впиваясь взглядом в его покрасневшее, потное лицо. — Каждый вечер, когда я уходила на балкон к мольберту, ты оставался в комнате один на один со своей звенящей пустотой. Ты чувствовал запах растворителя и понимал, что прямо сейчас, за этой стеной, происходит процесс созидания. Что у меня есть внутренний мир, есть талант, есть цель. А у тебя есть только пустая алюминиевая банка из-под лагера и рыхлое пузо, которое уже уродливо переваливается через ремень брюк. Ты уничтожил мою работу, потому что это был твой единственный, невероятно жалкий способ почувствовать себя значимым в этой реальности. Ты физически не способен дотянуться до моего уровня, поэтому решил уничтожить то, что делает меня лучше тебя. Это поступок не строгого хозяина дома. Это поступок трусливого, завистливого и никчемного неудачника, который гниет заживо.
Слово «неудачник» сработало как мощный детонатор. Витя резко, с силой оттолкнулся от стола и вскочил на ноги. Металлические ножки стула с отвратительным, режущим слух скрипом проехались по старому линолеуму. Он навис над столом, упираясь сжатыми кулаками в столешницу, тяжело и хрипло дыша, словно загнанный на бойне бык. В его налитых кровью глазах стояла мутная пелена концентрированной, бесконтрольной ярости. Его примитивная система координат, в которой он был абсолютным центром вселенной и повелителем этой женщины, только что с оглушительным треском рухнула, погребая под своими обломками последние остатки его раздутого мужского эго.
— Я тебе сейчас устрою такое созидание, что ты забудешь, как кисточку в руках держать, — с угрожающей, свистящей одышкой выдавил Витя, нависая над кухонным столом. Его лицо пошло неровными, бугристыми красными пятнами, а на правом виске бешено пульсировала толстая вена, готовая лопнуть от напряжения. — Ты думаешь, самая умная? Думаешь, можешь сидеть здесь на мои деньги, жрать мою еду и философствовать о моем таланте? Я теперь каждый божий день буду заходить на этот твой балкон с инспекцией. Увижу новый натянутый холст — порву его на мелкие куски прямо на твоих глазах. Притащишь новые тюбики с краской — я их выдавлю по одному прямо на линолеум, растопчу ногами и заставлю тебя оттирать это дерьмо зубной щеткой. Я переломаю все твои деревянные палки и выброшу их в мусоропровод. Ты больше никогда в этой квартире ничего не нарисуешь. Твоя лавочка закрыта навсегда. Будешь драить полы, отмывать унитазы и гладить мои рубашки, пока не научишься уважать мужчину, с которым живешь.
Полина выслушала этот агрессивный, пропитанный желчью монолог, не дрогнув ни единым мускулом лица. В ее темных глазах не было ни животного страха, ни покорности, которую так жаждал увидеть Витя. Она медленно, с подчеркнутым, пугающим спокойствием отодвинула свой стул и плавно встала. Витя инстинктивно расправил широкие плечи, сжал кулаки, готовый к тому, что жена сейчас начнет оправдываться, кричать в ответ или попытается трусливо сбежать в спальню. Но Полина не собиралась отступать. Она уверенно развернулась и подошла к белой газовой плите, на которой стояла глубокая, массивная чугунная сковорода. Под тяжелой стеклянной крышкой все еще томились остатки свежеприготовленного ужина: несколько крупных, жирных кусков свиной шеи, щедро залитых густой, темной чесночной подливой, в которой плавали крупные кольца обжаренного золотистого лука.
Полина сняла раскаленную крышку и аккуратно, без единого лишнего звука положила ее на столешницу. Затем она плотно обхватила пальцами толстую бакелитовую ручку сковороды. Металл был еще очень горячим, тяжелым, источающим концентрированный, плотный запах жареного мяса, перца и специй. Витя наблюдал за ее действиями со смешанным чувством раздражения и легкого недоумения. В его примитивной, однобокой картине мира жена наконец-то осознала свою тотальную неправоту и сейчас покорно положит ему щедрую добавку, пытаясь кулинарным способом загладить вину за свои дерзкие, ранящие слова.
— Давай, накладывай, — процедил он сквозь зубы, тяжело опускаясь обратно на стул и властно подвигая к себе опустевшую керамическую тарелку. — И чтобы до краев. Может, тогда я подумаю, выкидывать твои деревянные подрамники на помойку прямо сегодня вечером или все-таки оставить этот мусор до завтрашнего утра.
Полина полностью проигнорировала его грубую команду. Держа тяжелую, наполненную горячим жиром сковороду в правой руке, она уверенным, чеканным шагом прошла мимо кухонного стола, мимо недоумевающего мужа, направляясь прямиком в темную гостиную. Витя удивленно моргнул, проследив за ее прямой спиной взглядом, и грузно поднялся на ноги. Шаркая стоптанными резиновыми тапочками по старому линолеуму, он двинулся следом, чтобы выяснить, какого черта она понесла его законный ужин в другую комнату.
В центре гостиной, прямо напротив большого плоского экрана телевизора, располагался главный алтарь Витиного домашнего комфорта — массивное, обитое дорогой серой рогожкой кресло. Оно было куплено несколько лет назад специально для него, и за это время на мягком сиденье успела образоваться характерная, глубокая вмятина от его тяжезного, грузного тела. Именно здесь он проводил каждый свой свободный вечер, лениво переключая каналы пультом, потягивая холодное пиво и снисходительно комментируя происходящее на экране. Это было его неприкосновенное, священное место, его личная зона абсолютного, непоколебимого доминирования в этой тесной квартире. Место, ради сохранения которого он методично подавлял любые интересы жены.
Полина подошла вплотную к серому креслу. Она даже не замедлила движения. Плавно, словно выполняя давно заученный, выверенный до миллиметра ритуал, она перевернула чугунную сковороду и вывалила все ее содержимое прямо на самый центр тканевой обивки. Горячие, истекающие прозрачным жиром куски свинины шлепнулись на серую рогожку с глухим, влажным, чавкающим звуком. Густая, темная подлива мгновенно начала впитываться в пористый материал, оставляя огромные, безобразные, расползающиеся маслянистые пятна. Кусочки жареного лука уродливо разлетелись по широким подлокотникам. Густой, удушливый пар с резким запахом чеснока начал медленно подниматься от испорченной мебели к белому потолку гостиной.
— Ты что творишь, больная?! — заорал Витя не своим голосом, врываясь в комнату. Его глаза расширились до невозможных, комичных размеров, впитывая открывшуюся картину оскверненного, уничтоженного места отдыха.
Он рванулся вперед, машинально протянув толстые руки, словно пытаясь физически поймать уже растекшийся мясной соус, но вовремя остановился, чтобы не измазать ладони в кипящем жире. Его лицо перекосило от неподдельного, первобытного ужаса и абсолютно бесконтрольного бешенства. Он затравленно переводил взгляд с жирного, дымящегося месива на сиденье на абсолютно спокойное, мраморное лицо Полины, физически не в силах поверить в реальность происходящего кошмара.
— Надо было лучше относиться к моему труду, Витя, — произнесла Полина, глядя прямо ему в расширенные зрачки с холодной, безжалостной, хирургической отстраненностью. Она держала пустую, перепачканную коричневым соусом сковороду так же легко и естественно, как еще недавно держала деревянную палитру. — Надо было уважать мое время и мою работу. Тогда бы у меня было хорошее настроение, и твое любимое кресло осталось бы чистым. Сама виновата, не так ли? Или в твоей удобной системе координат подобные правила работают только в одну сторону?
Витя стоял перед безвозвратно испорченным креслом, судорожно, со свистом хватая ртом воздух. Его широкая грудная клетка под серой футболкой ходила ходуном. Вонючий, въедливый запах свиного жира, стремительно впитывающегося в поролон, ударил ему в ноздри, окончательно и бесповоротно разрушая его зону комфорта. В эту секунду он с пугающей ясностью понял, что его былая неуязвимость оказалась дешевой фикцией. Женщина, которую он долгие годы считал своей удобной, бесправной прислугой, только что сбросила на его территорию сокрушительную бомбу, хладнокровно использовав его же собственную, ублюдочную аргументацию. Весь тот маленький, уютный патриархальный мирок, в котором он привык безраздельно властвовать, был безжалостно, демонстративно раздавлен кусками жареного мяса.
— Ты вконец рехнулась на почве своей ублюдочной мазни?! — взревел Витя, брызгая слюной и в панике размахивая жирными руками. — Это дорогая обивка! Я за это кресло тридцать тысяч отдавал!
Он резко подался вперед, инстинктивно пытаясь спасти мебель, и голыми руками схватил самый крупный кусок свинины, с которого на подлокотник щедро капала темная чесночная подлива. Горячий жир мгновенно обжег его пальцы. Витя взвыл от боли, грязно выругался и рефлекторно отшвырнул кусок мяса на светлый ворсистый ковер. На серой ткани кресла уже расплывалось гигантское, лоснящееся в свете люстры масляное пятно. Впитавшийся соус навсегда уничтожил поролоновую начинку, превратив некогда уютное место отдыха в воняющую специями помойку. Витя судорожно вытер обожженные, блестящие от жира пальцы о свои растянутые спортивные штаны, оставляя на них темные полосы. Сейчас, с перекошенным от ярости лицом, тяжело вздымающейся грудью и грязными руками, он выглядел до невозможности жалко и нелепо.
— Тридцать тысяч рублей и пара месяцев ожидания доставки, — абсолютно ровным тоном произнесла Полина, небрежно опуская пустую чугунную сковороду прямо на журнальный столик из темного стекла. Дно сковороды оставило на идеально чистой поверхности мутный, сальный круг. — Моя картина стоила мне девяноста вечеров кропотливого труда, болей в спине и сотен часов концентрации. Ты решил, что имеешь право хладнокровно оценивать значимость чужих вещей. Я просто применила твою ущербную математику на практике. Разница лишь в том, что твой кусок поролона служил исключительно для того, чтобы впитывать твой пот, пока ты тупеешь перед телевизионным экраном, посасывая пиво.
— Я тебя прямо сейчас голыми руками придушу! — прохрипел муж, делая угрожающий, тяжелый шаг в ее сторону. В его расширенных зрачках плескалась чистая, неконтролируемая агрессия загнанного в угол примата, у которого отняли любимую игрушку. Его массивная грудная клетка ходила ходуном, а кулаки сжались так сильно, что костяшки мгновенно побелели.
— Попробуй, — Полина даже не шелохнулась. Она стояла в метре от него, прямая, как натянутая стальная струна, и смотрела прямо в его налитые кровью глаза взглядом, от которого веяло абсолютным, арктическим холодом. — Сделай это, Витя. Ударь меня. Покажи свою истинную, гнилую сущность до самого конца. Но учти: с этой секунды ты перестал быть для меня мужчиной, мужем или даже просто сожителем. Ты превратился в пустое место. В агрессивный, дурно пахнущий предмет интерьера, который по нелепому недоразумению занимает пространство в этой квартире.
Витя замер, тяжело и хрипло дыша через нос. Его занесенная для удара рука дрогнула и медленно опустилась вдоль туловища. Он ожидал животного страха, ожидал, что жена съежится, начнет умолять о прощении за испорченную мебель, попытается загладить свою вину. Но перед ним стоял абсолютно чужой человек с ледяной броней, которую невозможно было пробить ни громким криком, ни угрозами физической расправы.
— Ты думаешь, на этом всё закончится? — продолжила Полина, методично, словно забивая длинные ржавые гвозди в крышку его воображаемого гроба. — Ты мечтал, чтобы я перестала рисовать и превратилась в покорную, удобную прислугу. Поздравляю, первую часть своего плана ты выполнил идеально. На моем балконе больше нет холстов. Но теперь в этой квартире не будет и твоей уютной, сытой жизни. Я больше никогда не приготовлю тебе горячий ужин. Я не закину ни одну твою вонючую рубашку в стиральную машину. Я не куплю тебе ни бутылки лагера, ни куска хлеба. Ты будешь приходить с базы в пустую, холодную кухню, жрать дешевую лапшу быстрого приготовления и сидеть на жесткой деревянной табуретке, потому что твоего любимого кресла больше нет в природе.
— Я тебя вышвырну отсюда! — взревел он, брызгая слюной, пытаясь перекричать собственный нарастающий ужас перед вырисовывающейся перспективой. — Ты завтра же соберешь свои шмотки и покатишься на все четыре стороны!
— Никуда я не покачусь, — ее губы тронула презрительная, жесткая усмешка, обнажившая ровные зубы. — Я останусь здесь. Я буду ходить мимо тебя каждый божий день, не замечая твоего физического существования. Буду заказывать себе вкусную еду, покупать новые вещи и жить своей полноценной жизнью прямо на твоих глазах. А ты будешь ежедневно давиться своей ущербностью, глядя на это жирное, смердящее чесноком пятно посреди комнаты. Ты будешь ложиться спать с четким осознанием того, что сам, своими собственными руками, желтым канцелярским ножом вырезал из своей жизни единственного человека, который пытался видеть в тебе хоть что-то хорошее.
Витя открыл рот, чтобы выдать очередную порцию грязных ругательств, но слова застряли в пересохшем горле. Воздух в гостиной стал невыносимо тяжелым, плотным, насквозь пропитанным запахом испорченной свинины, въевшегося чеснока и концентрированной, обоюдной ненависти. Полина медленно развернулась и пошла прочь из комнаты, чеканя каждый свой шаг по старому паркету. Она не оглянулась на мужа, не бросила ни единого слова напоследок.
Витя остался стоять посреди тускло освещенной гостиной, тупо глядя на изуродованное, пропитанное вонючим жиром кресло и разбросанные по светлому ковру куски холодного мяса. В его воспаленном мозгу медленно, с болезненным скрипом начала формироваться чудовищная мысль о том, что он только что уничтожил не просто кусок измазанного масляной краской брезента на балконе. Он собственными руками безжалостно разрушил весь свой комфортный, привычный бытовой мир. Он превратил собственную квартиру в гниющую бетонную клетку, где ему предстоит существовать заживо под ледяным, бесконечно презрительным взглядом женщины, которая отныне его искренне и беспощадно ненавидит. И самое страшное заключалось в том, что бежать из этой выжженной дотла клетки было абсолютно некуда…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ