Исторически сложилось так, что многие народы мира славятся своими мечами. В северной и западной традиции больше других тяготели к широким прямым и обоюдоострым либо двуручным мечам. Приблизительно в то же время в южной и восточной традиции предпочтение отдавалось больше узким да лёгким мечам с умеренной или крутой кривизной клинка, или причудливо изогнутой ударной частью и тыльной поверхностью. Искусство изготовления мечей доводилось до такой степени совершенства, что они становились настолько гибкими, что даже будучи согнутыми пополам, эти мечи не ломались. Подобно различным вещам, названиям тоже свойственно со временем изменять свою форму и значение (ср. гот. meci «сабля»). Как следствие этого, в объём понятия меча могли бы входить разные виды малых, средних и длинных клинков (ср. испан. machete «длинный нож»).
Несмотря на то что значение этимологизируемого слова носит общеславянский характер с вариативной вокализацией (украин. міч, польс. miecz, босн. mač), его происхождение с научной точки зрения не вполне ясно. В различных языках за лексико-семантическими отождествлениями, как правило, находится значение того или иного «вида оружия» (куанад. mīča «кинжал», капуч. mač’a «сабля»; с финалью g/k: ср.-персид. magēn «меч», фин. miekka «меч», эстон. mõõk «меч», грузин. maχva «меч» < «острый»). Собственно этимологические проблемы при всём при этом возникают оттого что северогерманские слова не имеют надёжно установленных родственных связей (др.-исланд. mækir, др.-сакс. mâki, др.-англ. méce); также представлены тем, что вокализация славянских форм единственно возводится к краткой огласовке мьчь*.
Теперь представьте, что перед нами раскинулся дивный чудный древний мир — времена давно минувших лет, и что на пороге войны лицом к лицу встретились два заклятых кровных врага, и что в руках одного раскачивается тяжёлая булава, но в руках другого вращается сверкающий клинок: вид нового оружия упреждает врага, — лёгкие взмахи рук рассекают воздух...
Не остриё как таковое будоражит того кто отстоит на шаг от смерти, но свойство оружия быть искусным продолжением руки. Техника владения таким оружием развивает способность в пылу сражения и рвать и метать из стороны в сторону с быстротой сверкающей молнии, не сближаясь с противником на расстояние его вытянутой руки. Преимущество этого вида оружия перед другим остриём самое что ни есть очевидное. Как следствие, смертоносная мощь длинного стального клинка обожествлялась разными народами.
Форма существительного меч мужского рода в грамматическом моделировании соответствует формату закрытого типа корневого слога — {СГС}, когда фазовый модуль переменного гласного |Г| проходит через фазы с постоянным фоновым напряжением согласного |м| и палатального |ч| по фазе словообразовательной модели |мГч| с неизвестным в виду палатальной чётной фонемы признаком, то есть, ||мт|| или ||мк||. Интерес представляет признак ||мт||, поскольку признак ||мк|| с перцептивной функцией смачивания рассматривался в контексте таких слов как маска, мизгирь или миг, поэтому не связывается ни с одним из свойств меча, будь то качество остроты или металла, так как мокрота не может быть его свойством, если не сказать буквально, что никакого 'мокрого' меча по сути быть вообще не должно, ведь это абсурд. По причине чего различные названия меча с вариацией на тему признака ||мк|| либо встроены в систему языка с отличной парадигмой, то есть имеют совершенно другую функцию, чем типовая функция смачивания, либо же считываются как иноязычный ретранслятор палатальной формы меч (др.-рус. мѣчь), релевантно восходящей к веляризованной форме с исходным модулем |мГт|, хорошо известной по древнегреческой ретрансляции позднейших историков (I-II в.в.), а именно μεταναστη «меченосцы», — с той же, что интересно, веляризацией у второй основы, но уже аффрикативного ц.
В парадигме семологических тождеств словообразовательную модель с фазовой константой в форме существительного меч и с неясной перцептивной функцией можно сопоставить с однотипной идеей метания боевого оружия либо снарядов (копья, камня), — камнемёт, огнемёт, — различного рода испражнений (икры, кала), — помёт, метеоризм, — тех или иных видов суждений (оценок, помарок, знаков), — отметка, разметка, заметка, — за хозяйственной нуждой (уборка, расходы), — метла, мытьё, смета, мыто, — в погодных явлениях (зимних), — метель, — в пчеловодстве, животноводстве (сырьё, продукты), — мёд, сметана, — в умственной деятельности (учебной, творческой), — мудачество, мудрость, сметливость, — в движениях тела (руками, ногами), — измотать, замочить, возмутить, отметелить, одним словом мутузить. Стало быть, функционал идеи метания проходит по признаку распространения, разбрасывания: выхода за пределы чего-либо. Например, раскинуть мозгами, то есть быть сметливым, мудрым или мудаком; раскидать врагов, вымотать, отметелить или замочить; разбрасывать икру собственно «метать», то же разбрасываться потомством, «давать помёт»; закидывать мины, то есть, работа с миномётом; кинуть копьё собственно «метнуть»; набросать текст, оставить заметку на полях; набросок рисунка, разметка пропорций; вывести оценку, поставить отметку в конце чего бы то не было; нанести знак, проставить отметину; выносить сор из избы, как следствие работы с метлой или мытьём; список расходов «смета», но налоговые расходы собственно «мыто». Метелица — пороша, взметённая ветерком. Мёд и медвяная роса, как помёт цветков и стеблей растений и помёт некоторых видов насекомых. Мотыга как сельскохозяйственное орудие. Мыдло (устар.), моющее средство. Мочалка, — с помощью чего убирают грязь с какой-либо поверхности, например, с тела или со стола; как смывающая ветошь.
Меткий, такой, который собственно целится и попадает чем-нибудь в «метку». Мот, разбрасывающийся деньгами, проматывающий имущество; расточитель. Матка, мать — самка, которая мечет икру, даёт помёт; не наоборот. Маячить, метаться туда и обратно; маятник, механизм, который раскачивается из одной стороны в другую. Маяться, ходить, бегать то в одну, то в другую сторону. Мяч, метательный снаряд, который летает по игровому полю с определённой целью: забросить в корзину, перекинуть за сетку, забить в ворота или попасть в лунку. Мачта, высоко взметнувшийся и вертикально поставленный столб на корабле, выходящий далеко за пределы судна. Мечта (др.-рус. мьчьта «воображение»), как высоко взметнувшаяся мысль; метание мысли (диал. «призрак, видение»). Муть, когда взвешенные частицы в каком-нибудь водоёме поднимаются со дна и расходятся в разные стороны. Мудак «мутный тип». Отсюда видно, что слово меч, корень которого релевантно восходит к корнеслогу {мет}, буквально будет значить 'то что находится за пределами человеческого тела', как искусственное продолжение руки, а дословно "разновидность холодного оружия", которое, как правило, мечется и разметает в разные стороны. Такой разновидностью оружия может оказаться и нож, как метательный клинок...
Интересно, что греческое μετα имеет значение «за, после» и в сложносоставных словах обозначает нечто такое, что выходит за пределы какого-нибудь предмета или явления, которые этому нечто предшествовали, например метафизика как раздел в сочинении Аристотеля, который следует после одноимённого трактата, посвящённого собственно физике. Или металингвистика, которая отличается от лингвистики тем, что изучает идеи, а не формы. И это одна из тех причин, по которой древнегреческое «метанасте» появилось как лексическая ретрансляция сложносоставного «меченосцы», поскольку греческое обозначение меча, σπαθί, дано в совершенно другом формате, аналогичном албанскому shpatё, баскскому ezpata, испанскому espada, итальянскому spada, каталанскому espasa и, может быть, французскому épée, — не говоря о древнегреческом формате ξίφος «меч».
Этимологические проблемы, которые обычно списываются на так называемый «древнегерманский» формат слов, как правило, вызваны теми условиями, что в современной лексике северногерманской группы языков этот тип оружия имеет обозначение в английском sword и немецком Schwert, западнофризском swurd и голландском zwaard, датском swærd и норвежском sverd, исландском sverð и шведском swärd или люксембургском Schwäert. То есть, словообразовательные «древнегерманские» формы с отличными фазовыми модулями, приведёнными ранее, совершенно не имеют надёжных лексических связей с современными им северногерманскими формами, рассмотренными только что. Не исключено, что решение этимологической проблемы здесь находится в диалектных различиях, относимых к трансформации конечного слогообразующего согласного, финали: {т} → {к} по образцу сметливый → смекалистый (ср. терем → керем диал.). В таком случае действие махать, свойственное данному типу оружия, согласуется с перцептивной функцией метания в древнегреческом μάχαιρα «меч» (ср. удин. meχ «серп»). В связи с этим лезгинское maχ «железо», возможно, обладает тем же свойством, которое равно согласовано с мотивационным составляющим, что и слово негреческого происхождения, — металл. А потому воспроизводить эти слова на основе латинского mactō (-āre) «убить, зарезать», как предполагалось ранее, — это всё равно что полагаться на значение действия мочить, что кстати в той же мере касается ирландского слова machtaim с аналогичным значением. По видимому, так называемые «древнегерманские» формы являются немецкой или какой-то иной формой ретрансляции диалектных свойств общеславянской словообразовательной модели меча.
Другие этимологические трудности начинаются с вокализации общеславянской основы и в общем-то носят фиктивный характер, как если бы слогообразующие гласные, централи, в славянских формах восходили к единой и равноудалённой форме мѣчь, не имеющей редуцированного гласного, и потому принимающей в русском языке в родительном падеже долгую огласовку (ед. мечá). Воссоздание редуцированной формы мьчь* носит гипотетический характер и в родительном падеже обязана также принимать краткую огласовку (ед. м’чá*): по аналогии со старославянским пьсъ (р. ед. п’са*) или пъсъ (р. ед. пса). Эта рефлексия в форме мьчь* выглядит правдоподобно на фоне старославянского мьчьта, но право на существование форма восстановительной рефлексии могла бы получить лишь в самобытных славянских наречиях. То есть, возводить многообразие славянских лексических форм единственно к несуществующей праформе мьчь*, игнорируя исторически засвидетельствованную форму мѣчь, не продуктивно. Это лишний раз убеждает в том, что так называемого падения редуцированных в природе не существовало вовсе, а существовали отличающиеся по своему произношению и грамматическим принципам территориальные диалекты и местные говоры (ср. прилаг. пёсий < сущ. пёс, р. ед. пёса*; прилаг. псиный < сущ. пъсъ, р. ед. пса).