Ночной звонок разбудил Катерину в половине третьего. Звук шёл не от её телефона, а от старого аппарата мужа, который он называл рабочей трубкой. На потёртом экране светилось слово «Киса». Катя спросонья нажала ответ и услышала пьяный, визгливый голос:
— Вадик, ну когда ты уже выгонишь эту свою клушу? Я тут вся извелась! Скажи ей прямо — не любишь, и всё. Хватит тянуть.
Катерина замерла. Сон слетел мгновенно. Она взглянула на спящего рядом Вадима — тот похрапывал, уткнувшись лицом в подушку. Сердце застучало где-то в горле. Женщина нажала отбой и машинально включила запись разговора на собственном телефоне, успев захватить последние слова. Через минуту телефон мужа снова засветился — пришло сообщение: «Я жду тебя завтра в семь, и не смей опять придумывать отмазки».
Катя не спала до утра. Сидела на кухне, пила холодный чай и прокручивала в голове каждое слово. В висках стучало, но слёз не было — только ледяная, концентрированная ярость.
Вадим проснулся в восемь, потянулся, по привычке буркнул: «Кофе свари». Катерина стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди.
— Кто такая Киса, Вадим? — спросила она тихо, но так, что он сразу сел.
— Что? Какая ещё Киса? — он нахмурился, потянулся за телефоном. — Ты в моём телефоне рылась?
— Тебе ночью звонили, — Катя не повышала голоса. — Я подняла трубку. Очень милая дама. Просила выгнать клушу, то есть меня. Кстати, запись сохранилась. Хочешь послушать?
Она включила запись. Из динамика полился тот самый визгливый голос. Вадим побледнел, губы сжались в тонкую линию.
— Это просто... коллега, — начал он, но осёкся под её взглядом.
— Коллега? — Катя шагнула ближе и рывком выдернула из корзины для грязного белья его вчерашнюю рубашку. На воротнике, с внутренней стороны, отчётливо виднелся след ярко-розовой помады. — А это тоже коллега? Я такую помаду никогда не покупала. У меня оттенок не тот. Да и на работу ты вроде без губной помады ходишь.
Вадим вытер ладонью лицо, встал с кровати. Попытался взять её за плечи, но Катя отшатнулась.
— Кать, ну бывает... Запутался я. Но это ничего не значит. Семья для меня — святое. Ты, дети...
— Дети спят, — оборвала она. — Не смей прикрываться детьми. Ты спал с ней?
Повисла тишина, тяжёлая, словно бетонная плита. Вадим опустил голову.
— Да, — выдохнул он. — Это Алиса, мы вместе работаем. Но Кать, я не собирался уходить. Просто так получилось. Она сама вешалась, ты же знаешь, я слабый...
— Слабый? — Катя усмехнулась. — А квартиру нашу ты на кого оформил, когда брал ипотеку? На меня. Потому что у тебя тогда с работой было шатко. Машину — на меня. Детей — на меня. Выходит, я сильная, а ты слабый? Тогда собирай вещи и катись к своей Алисе. Прямо сейчас.
Она развернулась и вышла из спальни. Вадим бросился следом, начал что-то лепетать про ошибку, про то, что всё исправит. Но Катя уже натягивала пальто.
— Я к маме, — сказала она. — Когда вернусь, чтобы духу твоего здесь не было. И не вздумай звонить детям, пока я не решу, что делать.
Тамара Петровна жила в том же доме, тремя этажами ниже. Она открыла дверь в халате, с бигуди на голове, и сразу поджала губы, едва увидев лицо дочери.
— Ну что, доигралась? — вздохнула мать вместо приветствия. — Я тебе, дуре, десять лет твердила: не пара он тебе. Проходи, не стой в дверях.
Катя прошла на кухню, села за стол и, не сдерживаясь, разревелась. Рассказала всё — про звонок, про Кису, про помаду. Тамара Петровна слушала, поджав губы, а потом резко хлопнула ладонью по столу:
— Так, хватит сырость разводить! Слезами делу не поможешь. Он тебя обманул, унизил, теперь наша задача — снять с него всё до нитки. Квартира на тебе оформлена?
— Ну да, — всхлипнула Катя. — Мы же брали заём на жильё, я основной заёмщик, потому что у меня белая зарплата была. Потом я материнский капитал вложила. А он только созаёмщиком проходил.
— Отлично, — глаза матери алчно блеснули. — Значит, квартира практически твоя. Машина — твоя. А вот дача... Дача на нём записана, я помню. Значит, дачу надо переоформить на меня. Чтобы не ушла в раздел. Сейчас я Валере позвоню.
Она уже тянулась к телефону. Катя смотрела на неё с ужасом.
— Мама, ты о чём? Какая дача? У меня жизнь рушится, а ты о какой-то даче!
— Дура, — отрезала Тамара Петровна, набирая номер. — Жизнь у тебя только начинается. А дача — это сто двадцать квадратов в чистом поле. Ты хочешь, чтобы его любовница там шашлыки жарила? Алло, Валера, привет! Тут дельце намечается. Надо одну недвижимость переоформить по-быстрому. Да, завтра подъедем.
Катя поднялась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она хотела поддержки, а получила дележа имущества. Холодный расчёт матери отрезвил её лучше любого лекарства.
— Я пойду, — сказала она. — Мне ещё со свекровью поговорить.
— Правильно, — кивнула Тамара Петровна. — И не вздумай жалеть этого кобеля. Никакой пощады.
Ирина Борисовна, мать Вадима, встретила Катерину в своей уютной квартире, обставленной старой добротной мебелью. Она была женщиной сухой, строгой, в прошлом юрисконсультом с тридцатилетним стажем. Выслушав сбивчивый рассказ невестки, она поправила очки и холодно произнесла:
— Катя, я понимаю твои чувства, но Вадим — мужик. У них такое бывает. Гормоны, понимаешь. Ты жена, твоя задача — сохранить семью. Он погуляет и вернётся. Не руби с плеча.
Катя почувствовала, как внутри закипает злость. Она достала из сумки флешку и положила на стол.
— Ирина Борисовна, вы не поняли. Я не просто так пришла. Ваш сын не только по бабам гуляет. Он в своей фирме такие схемы крутит, что на уголовное дело тянет. Подставные счета, липовые акты, уход от налогов. Вот здесь, — она указала на флешку, — копии документов, которые я случайно нашла, когда он дома работал. Если я отнесу это в полицию, ему светит реальный срок. Вы, как юрист, должны понимать.
Лицо свекрови вытянулось. Она молча взяла флешку, вставила в свой компьютер, пробежалась по файлам. Минуту в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь щелчками мыши. Потом Ирина Борисовна сняла очки и потерла переносицу.
— Девочка моя, — сказала она совершенно другим тоном, — мы должны решить всё тихо. Без полиции, без скандалов. Я своего сына знаю: он дурак, но сидеть в тюрьме он не хочет. Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Я подготовлю соглашение о разделе имущества. Квартира и машина отходят тебе и детям. Дача остаётся ему, это успокоит его самолюбие. И ты не подаёшь заявление.
— А если он не подпишет? — спросила Катя.
— Подпишет, — жёстко отрезала свекровь. — Я ему популярно объясню, что срок за мошенничество — это не шутки. Уж поверь, ради свободы он и не такое подпишет.
В дверь позвонили. На пороге стояла Олеся, младшая сестра Вадима. Заплаканная, растрёпанная, она с порога бросилась к Кате:
— Что ты делаешь?! Ты зачем брата выгоняешь? Он мне звонил, сказал, что ты его из дома выставила! Ты всегда его не любила, а теперь решила жизнь ему сломать!
Катя спокойно выслушала эту тираду и сказала:
— Олеся, ты знаешь, что у твоего брата любовница? Что он мне изменяет? И что он вляпался в тёмные дела, из-за которых может сесть?
Олеся на мгновение замерла, но потом снова взвизгнула:
— Это всё ты виновата! Ты его довела! Он хороший, он мне всегда помогал! Он за мою квартиру платит, у меня ипотека, мне без него не справиться! Ты нас без кормильца оставить хочешь!
— Вот оно что, — усмехнулась Катя. — То есть ты не за брата переживаешь, а за свои платежи по кредиту за квартиру. Ну так знай: я не позволю больше ему тратить наши общие деньги на твоё жильё. У нас дети. Если ты хочешь и дальше получать от него помощь, убеди его подписать соглашение о разделе. Иначе он сядет, и ты вообще ничего не получишь.
Олеся побледнела, открыла рот, но слов не нашла. Ирина Борисовна, всё это время молчавшая, вдруг рявкнула:
— Хватит! Олеся, сядь и закрой рот. Ты сейчас думаешь только о себе, а надо спасать брата от тюрьмы. Вместе мы заставим его образумиться.
К вечеру следующего дня в квартире Кати собрались все: сама Катерина, Вадим, Ирина Борисовна и незваная Тамара Петровна, которая явилась «поддержать дочь». Атмосфера накалилась до предела. На столе лежали три экземпляра соглашения о разделе совместно нажитого имущества, составленного свекровью по всем правилам. Вадим сидел красный, сжав кулаки.
— Ты серьёзно, Кать? — прохрипел он. — Ты хочешь оставить меня без всего? Квартира — твоя, машина — твоя. Мне что, на улицу?
— У тебя есть дача и твоя Алиса, — холодно ответила Катя. — Вот с ней и живи. А детям нужен дом.
— А если я не подпишу? — Вадим сверкнул глазами. — Что ты мне сделаешь?
Ирина Борисовна подвинула к нему папку:
— Сынок, ты подпишешь. Потому что если ты не подпишешь, Катя отнесёт в полицию документы о твоих махинациях. Уж поверь, там не обрадуются. И я, как бывшая юристка, тебе говорю: дело шьётся крепкое. Срок — от трёх до пяти. Ты этого хочешь?
Вадим замер. Посмотрел на мать, на жену, на Тамару Петровну, которая поджала губы и всем видом выражала торжество. Он уже открыл рот, чтобы что-то возразить, как вдруг зазвонил его телефон. На экране высветилось: «Киса». Он машинально ответил, и в тишине комнаты все услышали истеричный мужской голос:
— Вадим, это Серёга! Алиса в реанимации, авария, она на скорости в столб влетела, когда к тебе ехала. У неё редкая группа крови, ты сдавал для неё в прошлом году — помнишь? Приезжай срочно, нужна кровь!
Вадим побледнел, вскочил, схватил куртку и, не глядя ни на кого, бросился к двери. Катя смотрела ему вслед. В этот момент она окончательно поняла: её муж не думал ни о ней, ни о детях, ни о тюрьме, ни о чём. Услышав имя любовницы, он забыл обо всём на свете.
— Подписывать он ничего не будет сейчас, — произнесла она тихо. — Я поеду за ним.
Катя действительно поехала в больницу. В вестибюле пахло лекарствами и хлоркой. Она нашла Вадима у дверей реанимации. Он сидел на скамейке, обхватив голову руками. Рядом суетился какой-то парень — видимо, тот самый Сергей.
— Ты сдал кровь? — спросила Катя, подходя. Вадим поднял на неё мутные глаза.
— Сдал. У неё шансы есть... А тебе что здесь нужно? Пришла позлорадствовать?
— Я пришла, чтобы ты подписал бумаги, — Катя говорила спокойно, но внутри всё дрожало. — Прямо здесь. Я привезла экземпляр. У тебя два варианта: либо ты сейчас ставишь подпись, либо завтра со мной разговаривает следователь. Твоя мать всё подтвердит.
Она положила перед ним лист соглашения и ручку. Вадим взглянул на документ, потом на дверь реанимации, за которой лежала его любовница. Рука его дрожала.
— Ты жестокая, Катя. Я тебя не знал такой.
— Ты сам меня такой сделал, — ответила она. — Подписывай.
И он подписал. Поставил размашистую подпись, даже не читая. В тот же вечер Ирина Борисовна организовала выезд нотариуса в больничный холл (благо старые связи ещё работали), и документ был заверен по всем правилам.
Следующий месяц прошёл как в тумане. Суд утвердил соглашение о разделе имущества. Развод оформили быстро — Вадим не возражал, поглощённый заботой о выздоравливающей Алисе. Квартира и машина остались Кате и детям. Тамара Петровна попыталась было заикнуться о даче, но Катя резко оборвала:
— Мама, дача осталась Вадиму по соглашению. Забудь.
— Ты неблагодарная! — вспылила мать, но дочь уже не слушала.
Свекровь держалась отстранённо, но внуков навещала исправно. Олеся пропала на несколько недель, а потом вдруг объявилась на пороге Катиной квартиры. Вид у неё был потерянный, в руках — дорожная сумка.
— Кать, можно я у тебя поживу? — спросила она тихо, не поднимая глаз. — Брат больше не платит за мою квартиру. Банк требует деньги. Я устроилась на работу... но пока не могу сама тянуть. Я всё поняла. Прости меня.
Катя долго смотрела на неё. Вспомнила все обиды, крики, эгоизм. Но вспомнила и другое: сама она тоже когда-то была слабой и зависимой. И только предательство мужа заставило её стать другой.
— Проходи, — сказала она, отступая от двери. — Только учти: правила в моём доме теперь устанавливаю я. И первое правило — никаких слёз о твоём брате. Он сам выбрал свою дорогу.
Олеся кивнула и переступила порог. А Катя закрыла дверь и впервые за долгое время глубоко, свободно вздохнула.