В первую брачную ночь муж отправился в сарай. И оттуда вернулся лишь к утру. Хотя молодая жена, двадцатилетняя Устинья, прождала его несколько часов кряду. Она сидела на лавке и слушала, как остывает печь. Руки на коленях, спина прямая будто доска, от напряжения внутри все звенит.
Хоть и натоплено было в избе жарко, да ее все равно колотило будто от озноба. Тело так и ходило ходуном под тонкой рубашкой.
Рубаха была новая, из тонкого полотна. Ее сшила сама свекровь, отдала незаметно для других еще перед венчанием, когда собирали невесту.
– Наденешь сегодня вечером.
Ткань пахла чужим сундуком, сухой полынью и чем-то горьковатым, травяным.
Устинья не шевелилась. Пантелей привел ее из церкви, поставил перед образами, долго говорил, что она для него чистая, что будет беречь, что лучше ее нет. Потом вышел в сарай и пропал.
Минуты перетекали в долгие часы, а молодая женщина, ставшая женой Пантелею, все ждала его возвращения. Сначала думала, вот-вот вернется… прислушивалась к каждому звуку во дворе.
А потом перестала, забеспокоилась, не случилось ли чего, может проверить, где он?
И тут же за тонкой стенкой скрипнула половица. Устинья поняла, что свекровь Марфа тоже не спит. Показалась ее худая, согнутая фигурка, закутанная в шаль. Марфа дошла до двери, прислушалась тоже к тишине во дворе и осела на лавку.
Ни слова, ни вздоха, лишь тяжелое молчание двух женщин… И растерянность, от которой Устинья потеряла дар речи. Хотела бы спросить, но свекрови постыдилась. Разве же такое спрашивают…
А она вдруг накинула на нее свой пуховый платок, погладила по голове:
– Ложись, Устюшка, не томись.
И молодая жена послушно принялась укладываться на лавку.
До рассвета не могла она уснуть. Лежала и смотрела на недоплетенное кружево, что выглядывало из корзинки у порога. Она привезла его из прежнего дома, где жила приживалкой с двенадцати лет. Коклюшки, подушка-валик, моток ниток.
Все, что у нее было своего.
Она смотрела на белую полоску кружева в лунном свете, и дорожка из узоров казалась ей похожей на недописанное письмо. Вот только кому, зачем, оно написано, Устя не знала.
Утром Пантелей вернулся в дом, пахло от него стружкой, веяло уличным холодом. Молодой жене он улыбнулся и погладил по голове, ласково, по-отечески, будто ребенка, точно так же, как этой ночью сделала Марфа. Свекровь как ни в чем не бывало принялась хлопотать – собирать на стол.
Жили они хорошо, потому и каша была в горшке, и хлеб, и золотистое масло, большой жбан с молоком. Калачи маковые и пироги, что остались со свадебного торжества.
Устя отродясь так сытно не ела.
От еды Устя разомлела, ей стало тепло и уютно в этой натопленной, чистой и светлой избе. Свекровь ей все подкладывала лучшие куски, снова укрыла шалью и строго велела сыну:
– Сапожки привези жене, посмотри – в лаптях дырявых. И платок теплый.
Тот кивнул, накинул кафтан и был таков. А Марфа проводила его взглядом в окно.
– К барину пошел по дереву резать. Уж больно хорошо делает, в имении ему для лестницы балясины заказал и для кабинета мебеля.
Устинья слушала ее и надеялась, что все еще случится. Устал Пантелей, работы много, вот и не до женитьбы, не до жены. А ей так в доме нравится! Тепло и душевно, надо стараться, чтобы не прогнали. Печь топить жарче, полы мыть чище, хлеб месить до гладкого теста.
Тогда он заметит и поймет, что с ней будет счастлив.
И потекла ее жизнь в новой семье. Она вставала до рассвета и бежала за водой на колодец. Скребла весь дом до белизны, чинила Пантелею рубахи, к его пробуждению пекла пироги. Свекровь не могла нарадоваться, до чего усердная и работящая попалась невестка.
А Пантелей пропадал допоздна. То в сарае резал наличники для чьей-то избы, то уходил в поместье. Часто возвращался угрюмый, неразговорчивый и далеко за полночь. И ложился на свою лавку.
Устинья давно уже лежала на своей без сна. Между ними было два шага, она слышала дыхание мужа во сне, видела в полумраке его лицо. Протяни руку и дотронешься.
Но Пантелей эти два шага не делал. И Устиньи не касался…
Так и жили, будто не муж и жена, а брат с сестрой.
Когда закончилась работа по дому, молодая жена садилась за любимое занятие. Кружево она плела по вечерам у окна, пока хватало света. Коклюшки стучали тихо, мерно, как деревянные четки, и от этого звука Устинье становилось чуть легче. Пальцы помнили узор, и вместе с извилистыми линиями стелились так же плавно и хорошо ее думы.
Вот закончит Пантелей заказ для барина и тогда обратит на нее внимание. Пойдут у них дети, она станет наконец счастлива. Не будет считать себя какой-то недоделанной, не будет бояться любопытных взглядов деревенских баб и их шепотков за спиной.
Догадалась она, что считают ее «пустоцветом». Да только ведь не знают, что не ее это вина, из-за мужа не зачинаются у них дети.
Голова думала, руки делали свое дело. Свекровь всегда восхищалась ее трудами, рассматривала каждое творение. Ей первой Устинья связала красивый, кружевной и тонкий платок.
Заглядывал иногда и Пантелей. Кивал, глядя на затейливое полотно… и уходил снова из избы.
Будто хозяин, проверивший работника.
Но на зимней ярмарке все изменилось. Устинья поняла наконец, почему муж не обращает на нее внимания. Увидела своими глазами… и обомлела.
Устинья стояла в толпе, грела руки в рукавах. Пантелей оставил ее сторожить сани, сам же вдруг почти бегом кинулся по торговым рядам. Бросив ей короткое:
– Жди!
Она послушно топталась у саней, потом взобралась повыше на настил из сена. Очень уж любопытно Устинье было рассмотреть ярмарку. Никогда она такого не видывала торжища с кучей людей и товаров.
И вдруг узнала в толпе своего мужа!
Он остановился у крайнего лотка, за которым торговала шитьем молодая женщина. Высокая, тонкая, в черном платке, он странно смотрелся среди пестрых ярмарочных платков. Хоть и красивая, будто с иконы лик, но бледная, отрешенная, глаза смотрят спокойно и куда-то мимо Пантелея.
Видела ее Устя раньше в деревне мельком, помнила даже, как зовут – Василиса. И помнила, что шептались о ней бабы, называя гордячкой за то, что не стремилась она с ними болтать при встрече.
Пантелей отсчитывал ей деньги за вышитый платок, огромный, цветастый. И лицо у него было такое, что у Устиньи вдруг стало в груди больно.
Никогда на нее муж так не смотрел… Всегда говорил с ней равнодушно и мимоходом.
А сейчас он не отрывал глаз от Василисы. Был каким-то ожившим, с блеском в глазах, с румянцем. Улыбался и все норовил взять руки Василисы в свои и не отпускать. Устинья так и осела в телеге на бессильных ногах. О чем же таком они беседуют? Ведь впервые она увидела, как муж ее улыбается!
Вернулся Пантелей довольный, сияя, будто весеннее солнце. В руках платка не было, а на расспросы жены он ответил коротко:
– С барином беседовал о новых заказах.
А на следующий день встретила Устинья Василису у церкви в том платке. И она поняла: не для нее, не для матери брал подарок Пантелей, а для Василисы. Купил и тут же подарил его.
Так и стояла она, застыв на церковной площади, не в силах отвести глаза от теплого платка на чужих плечах. Пока кто-то не тронул ее за плечо. Это оказалась кухарка из поместья, она потрогала кружево на платке Устиньи сухими, длинными пальцами.
Хмыкнула одобрительно:
– Неужто сама сплела? Ну, мастерица! Такой красоты я нигде не видела, даже у барыни на платье.
Устинья тряхнула головой, оглянулась по сторонам – Василисы уже не было.
– А Василиса, где живет? Знаете? – решила она спросить у кухарки.
Та пожала плечами:
– Так все знают, она же в поместье ходит к нам, вышивки свои барину продает. У тетки она живет, на отшибе. Слепая та, вот и согласилась, чтобы присмотр был за ней. А тебе-то что за печаль? У тебя кружева не сравнятся с ее рукоделием.
Промолчала Устинья, кому какое дело до ее беды.
***
С того дня Пантелей приходил домой все позже и позже. Говорил, крыльцо чинил или заказ в усадьбе. Уходил из дому, лишь только открывал глаза, возвращался в темноте. Пока он спал, Устинья чистила жесткой тряпкой его грязные сапоги. И заливалась слезами от обиды.
Не в усадьбу ходит ее муж, а в дом на отшибе, рядом с оврагом. Сапоги его были выпачканы черной и жирной грязью, что лежала на окраинах и в березовой роще рядом с домом Василисы.
Пробовала она и по-другому, не заботой, а лаской добиться внимания Пантелея.
Надела лучшую рубаху, распустила косу, напекла пирогов с капустой, его любимых. Да только муж съел три пирога, сказал «хорошие» и… снова ушел. Устинья видела из окна, как прошел он за калитку и свернул к роще.
Марфа видела ее мучения, качала головой. Да только помочь ничем не могла. Лишь гладила по голове плачущую невестку и утешала:
– Хорошая ты, Устинья. Судьба выпала горькая. Знаю я, что бегает он к Василисе. Да ведь холодная она, как камень. Зря сын убивается, я таких видывала, ничего не выйдет. А ты терпи, родная, так он однажды тебя полюбит за доброту и смирение.
Ночью на лавке Устя глотала слезы. Плакала тихо, чтобы не услышала Марфа, и никак не могла наплакаться, не стихали у нее в груди боль и обида. Чем же я хуже Василисы?
Потом Устинья сделала то, за что потом пришлось себя корить. Не выдержала – пошла к соседке Анисье, чтобы разузнать о Василисе. Откуда приехала, зачем, есть ли муж.
Анисья все обо всех знала да болтала каждому. Только шепни – и дальше уже не остановишь.
Рассказала она про Василису все сплетни, что ходили по деревне. Взялась невесть откуда, ни мужа, ни детей, ходит в черном, смурная и угрюмая, будто монашка, а сама молодая. Нехорошая баба!
Хоть и не жаловалась молодая жена, только Анисья сразу смекнула, почему она про Василису расспрашивала. И полетели пересуды по деревне: жена Пантелея про его зазнобу узнала!
Дома Марфа охала и качала головой, мол, зачем ты к сплетнице пошла. Стыдилась и корила себя Устя, но было уже поздно.
Слово ушло, слово жило своей жизнью.
Дошли слухи и до Пантелея. Он явился домой в ярости, швырнул шапку на лавку. С черным от злости лицом схватил Устью за плечи и тряхнул, будто соломенный мешок.
– Ты зачем полезла?
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА В ПРЕМИУМ (правила Дзена не позволяют в свободном доступе публиковать подобное) 2 часть