— Ты совсем бессердечная стала, Лариса! Человек в её возрасте без крыши над головой остался, а тебе хоть бы что!
Антон грохнул ладонью по столу так, что ложка подпрыгнула прямо в тарелке с супом. Лариса медленно подняла глаза от телефона. Она как раз читала сообщение от клиентки, которая третий день не могла выбрать между «молочным латте» и «ванильным бежем» для кухни. Проблемы у людей, конечно, были разнообразные. Но муж с его матерью уверенно держали первое место в рейтинге театральных постановок сезона.
— Без крыши? — спокойно переспросила она. — А куда же делась её квартира?
Антон шумно выдохнул, будто разговаривал не с женой, а с особо туповатым сотрудником.
— Я тебе уже сто раз объяснял! Мама продала жильё, чтобы вложиться в нормальное дело! Хотела пассивный доход к пенсии! А её кинули!
— Надо же… — протянула Лариса. — Пенсионный инвестиционный клуб «Последняя надежда»?
— Очень смешно!
Он нервно заходил по кухне. Антон вообще любил ходить кругами, когда врал. Лариса давно это заметила. Если муж начинал изображать тигра в клетке — жди либо кредита, либо родственников.
Квартира, кстати, была её. Трёшка в старом кирпичном доме досталась от бабушки ещё до свадьбы. Просторная, с высокими потолками и скрипучим паркетом, который Антон обещал «вот летом точно переложить» уже четвёртый год подряд.
Сам Антон когда-то приехал сюда с одним чемоданом, гитарой без двух струн и философией человека, которому «просто не повезло раскрыться». Раскрывался он исключительно на диване.
— Ей сейчас тяжело! — продолжал он. — Ты бы видела, как она плачет!
— Видела. На юбилее у твоей тёти. Очень убедительно плакала между салатом и шашлыком.
Антон резко остановился.
— Ты можешь хоть раз не язвить?!
— Могу. Но тогда мне станет скучно жить.
Она поднялась из-за стола и поставила кружку в раковину. За окном моросил мартовский дождь — тот самый, который делает людей философами и заставляет соседей сверлить стены с особым остервенением.
— Короче, — Антон перешёл к главному, — маму надо прописать здесь.
Лариса даже обернулась.
— Как мило. А меня спросить не забыли?
— Ну а что такого? Это временно!
— Все беды в мире начинаются со слов «это временно».
Он закатил глаза.
— Не драматизируй. Просто оформим ей маленькую долю. Чисто технически. Иначе постоянную регистрацию не сделать.
Лариса тихо усмехнулась.
— Да? А юристом ты когда успел стать? Между «Миром танков» и пивом?
— Закон я, между прочим, читал!
— Уверена. По диагонали.
Антон подошёл ближе. От него пахло табаком, дешёвым дезодорантом и раздражением человека, у которого план почему-то не работает.
— Лара, хватит строить из себя хозяйку жизни. Мама — моя семья.
— А я кто? Курьер по выдаче квадратных метров?
Он сжал челюсть.
— Ты обязана помочь.
Вот это слово Лариса особенно не любила.
«Обязана». Будто с браком женщине автоматически выдавали пожизненный абонемент на чужие проблемы. Она молча вытерла руки полотенцем и пошла в комнату. Антон двинулся следом.
— Ты вообще слышишь меня?
— Слышу. У тебя голос как у неисправной дрели — через три квартиры пробивает.
Лариса открыла ящик комода и достала папку — ту самую, с голубыми файлами. Антон заметно напрягся. И правильно. Потому что два дня назад он имел глупость оставить планшет дома. А на планшете — открытый банковский кабинет. А в банковском кабинете — переводы, документы и переписка с риелтором.
Некоторые люди сами роют себе яму. Причём экскаватором.
— Что это? — насторожился он.
Лариса бросила папку на стол.
— Это, Антоша, называется «не держи жену за идиотку».
Он открыл документы и лицо у него медленно поплыло. Как дешёвое мороженое в июле.
— Посёлок Озёрный Берег, — вслух прочитала Лариса. — Дом двести восемнадцать квадратов. Участок двенадцать соток. Тёплый гараж. Панорамные окна. Даже камин есть. Очень трогательная нищета у твоей мамы.
— Ты рылась в моих вещах?!
— Нет. Судьба сама вынесла мусор на поверхность.
Антон побледнел.
— Это не то, что ты думаешь.
— Обожаю эту фразу. После неё обычно всплывает либо любовница, либо ипотека.
Он заметался.
— Мама просто… вложилась удачно! Но дом за городом! Там невозможно жить постоянно!
— Да? А фотографии с новоселья тоже невозможны?
Лариса достала телефон и открыла снимок. Свекровь, Алевтина Сергеевна, стояла возле огромного мангала в спортивном костюме цвета фуксии и держала бокал вина. На заднем плане красовался двухэтажный дом. И подпись:
«Наконец-то дышу свободно!»
Антон шумно сглотнул.
— Она просто хотела сохранить городскую прописку…
— Конечно. И кусочек моей квартиры заодно. Чтоб жизнь мёдом не казалась.
Он резко повысил голос:
— Ты сейчас ведёшь себя как жадная эгоистка!
Лариса медленно подняла глаза. И вот этого взгляда Антон всегда боялся больше всего. Без крика, без истерики — просто холодное спокойствие женщины, у которой внутри уже всё решилось.
— А ты ведёшь себя как мужчина, который пять лет живёт в чужой квартире и внезапно решил, что она общая.
В комнате повисла тишина. Даже холодильник будто перестал гудеть из уважения к моменту.
— Значит так, — спокойно сказала Лариса. — Сейчас ты собираешь вещи и едешь к маме.
— Что?..
— Ну а как иначе? Ей же тяжело одной в особняке. Кто-то должен камин топить. Снег чистить. Газоны нюхать.
— Ты меня выгоняешь?!
— Нет. Переселяю ближе к природе.
Антон нервно усмехнулся.
— Ты не посмеешь.
— Проверим?
Она подошла к шкафу и достала его спортивную сумку, с которой он когда-то сюда въехал. Сумка, кстати, была вечная. Кажется, переживёт даже цивилизацию.
— Лара, ты с ума сошла! Люди так семьи не рушат!
— Семью рушат обычно не люди. А жадность и хитрые схемы.
Он ещё минут двадцать пытался давить на жалость, потом на совесть, потом на «что люди скажут». Когда аргументы закончились — перешёл на оскорбления. Это был его любимый финальный аккорд.
Лариса слушала молча, даже с каким-то усталым интересом. Как слушают радио в маршрутке — раздражает, но выключить нельзя. А потом вдруг улыбнулась.
— Знаешь, Антон… я только сейчас поняла одну вещь.
— Какую ещё?
— Удивительно, как быстро мужчина вспоминает про семейные ценности, когда ему нужна чужая недвижимость.
Он хлопнул дверью так, что в прихожей упала сушилка для обуви. А Лариса впервые за долгое время почувствовала тишину — настоящую, не ту, где рядом кто-то недовольно сопит и обижается на жизнь, а нормальную, домашнюю. Она прошла на кухню, налила себе чай и вдруг поняла, что холодильник больше не раздражает своим гулом. Потому что некоторые люди создают в квартире шум даже тогда, когда молчат.