– Это кто оставил крошки в клавиатуре?
Кира спросила это вслух, хотя в маленьком кабинете, кроме неё, был только фикус, принтер и рабочий стол у окна. Фикус, как обычно, молчал, словно знает слишком много, но не хочет портить отношения в коллективе.
На столе лежала записка. Жёлтый листок был приклеен к монитору с такой аккуратностью, будто его не прилепили утром на бегу, а торжественно водрузили на стенд объявлений.
«Крошки были до меня. Ручку верните».
Кира медленно сняла листок, перечитала, посмотрела на клавиатуру, потом на свою кружку, которая почему-то стояла не справа от монитора, как положено, а слева. Да ещё ручкой к стенке.
– Вот значит как, – сказала она. – Ручку ему верните. А кружку мою к стене повернуть можно?
Она открыла верхний ящик стола. Вчера там лежали её синие скрепки, запасные наклейки, маленькая шоколадка на случай внезапной человеческой слабости и любимая чёрная ручка с мягким ходом. Скрепки были. Наклейки тоже. Шоколадки не было.
Ручка лежала поперёк ящика, но к ней была прикреплена ещё одна записка: «Ручка хорошая. Поэтому под подозрением все».
Кира села на стул, скрестила руки на груди и уставилась на монитор.
Артёма Громова она в глаза почти не видела, но уже знала о нём больше, чем о некоторых родственниках. Знала, что он пьёт крепкий кофе и ставит кружку прямо на бумаги. Знала, что он грызёт сухари, хотя делает вид, что не грызёт. Знала, что у него привычка оставлять компьютерную мышь на краю стола, будто та собирается сбежать. Знала, что он терпеть не может, когда его карандаши точат без разрешения, но сам почему-то считает нормальным брать чужие наклейки.
Они делили один рабочий стол и ненавидели друг друга по расписанию.
Кира работала с восьми утра до двух дня. Артём приходил после трёх и сидел до вечера, иногда до позднего. Встретиться они не успевали: она уже натягивала куртку, когда он только появлялся на лестнице, а чаще он задерживался у клиентов или на складе. Но следы друг друга видели каждый день. И по этим следам строили выводы, как опытные следователи, которым досталось самое скучное дело в мире.
Стол был общий не от хорошей жизни. Маленькая фирма «Верный знак» ютилась на втором этаже бывшего ателье. Делали там вывески, таблички, поздравительные плакаты, меню для кафе, наклейки на витрины, всякую бумажную и наружную красоту, которая в городе вроде бы есть всегда, но кто-то же должен её придумать, напечатать, согласовать и не сойти с ума при этом.
Кира устроилась туда недавно, после того как её прежний отдел сократили. Сначала она держалась бодро. Говорила всем, что перемены – это полезно, что маленькая фирма лучше большого серого здания, что теперь она будет ближе к настоящей работе, а не к бесконечным таблицам и чужим совещаниям. На самом деле ей было тревожно. Договор у неё был временный, испытательный срок ещё не закончился, денег в запасе почти не осталось, а аренду комнаты никто из сочувствия не отменял.
Ей хотелось показать, что она надёжная. Что на её столе порядок. Что она ничего не путает. Что если ей дали папку с заказом, то папка будет лежать под прямым углом, а макет будет готов к сроку, и ни один клиент не скажет: «А у вас тут запятая убежала».
И вот вместо собственного угла ей достался стол, который после обеда превращался в территорию Артёма.
– Не переживай, – сказала в первый день управляющая Лариса Павловна. – Артём нормальный. Просто у него вечерняя смена. Вы почти не пересечётесь.
– Я не переживаю.
– Вот и хорошо. Только кружку его лучше не трогай.
– Почему?
– Он считает её счастливой.
Кира посмотрела на кружку. Белая, с облупленной надписью «Лучший день впереди». По виду этот лучший день кружка ждала давно и уже без особой веры.
– Я не трону.
– И он твои вещи, конечно, трогать не будет, – добавила Лариса Павловна с той бодростью, с какой люди обычно говорят то, во что сами не очень верят.
Артём тронул почти всё.
Не нарочно. Во всяком случае, Кира первые два дня пыталась так думать. Потом нашла свой блокнот в нижнем ящике под мотком провода, свою линейку рядом с грязной тряпкой для монитора, а на мониторе – первый листок.
«Если это ваш кактус, он смотрит на меня с осуждением. Уберите его чуть левее».
Кактус был не кактус, а маленькая хавортия в полосатом горшке. Кира принесла её из дома для храбрости. Растение было острое, независимое и, по мнению Киры, очень дисциплинированное. Она поставила его возле монитора, чтобы стол не казался чужим.
Она ответила на том же листке, аккуратным почерком:
«Это не кактус. Это ответственный сотрудник. Его зовут Борис. Борис смотрит вполне заслуженно».
На следующий день под горшком лежал маленький кружок из картона.
«Для Бориса. Чтобы не царапал стол. Сотрудник должен соблюдать технику безопасности».
Кира хотела рассердиться, но почему-то рассмеялась. Ненадолго. Потом увидела, что её ножницы лежат не в стакане, а на папке Артёма, и все таки рассердилась.
Их переписка через жёлтые листочки постепенно стала отдельной жизнью офиса. Сначала короткой и деловой.
«Не оставляйте стаканчики от кофе возле принтера. Они пугают бухгалтерию».
«Не складывайте наклейки на мой ежедневник. Это не полка».
Потом язвительной.
«Кто-то снова забыл закрыть крышку фломастера. Фломастер смотрит в пустоту и пересыхает».
«Кто-то снова регулировал стул. У меня теперь колени на уровне подбородка».
Потом почти литературной.
«Уважаемый вечерний захватчик стола, если вы ещё раз спрячете степлер в ящик с проводами, я буду считать это объявлением войны».
«Уважаемая утренняя хранительница степлера, степлер сам ушёл к проводам. Видимо, устал от контроля».
Лариса Павловна сначала делала вид, что ничего не замечает. Потом однажды остановилась возле монитора, прочитала очередную записку и сказала:
– Только без грубостей. У нас фирма культурная.
– У нас фирма с общим столом, – сказала Кира. – Культура пока держится на скотче.
– Вот и берегите скотч. Он дорогой.
Коллеги начали заглядывать к столу с утра и вечером, как к доске объявлений. Ника из отдела печати иногда даже приносила новые листочки.
– Я вам розовые взяла. Для примирения.
– Мы не ссоримся, – сухо отвечала Кира. – Мы ведём документацию нарушений.
– Ага, – говорила Ника. – Я так с мужем список покупок веду. Тоже с интонацией суда.
Артём, судя по ответам, тоже знал, что за ними наблюдают, но останавливаться не собирался. Однажды он оставил на столе маленький пакет с печеньем и записку:
«Это не взятка. Компенсация за занятый дырокол. Дырокол верну после выполнения важного государственного заказа».
Кира открыла пакет, взяла одно печенье и написала:
«Компенсация принята частично. Дырокол ждёт семья».
На следующий день дырокол стоял на её половине стола, украшенный бантиком из упаковочной ленты.
«Вернулся с чувством выполненного долга».
Кира в тот день пришла на работу в плохом настроении. Накануне хозяйка комнаты снова намекнула, что собирается поднять плату. Мама звонила и спрашивала, нашла ли Кира «нормальную работу, а не эту художественную лавчонку». В маршрутке кто-то наступил ей на белый кроссовок, и след от чужой подошвы никак не оттирался. Она вошла в кабинет, готовая к тому, что любое слово будет лишним.
А там дырокол с бантиком.
Глупость, конечно. Но она почему-то села и минуты две просто смотрела на него. Потом сняла бантик и положила в ящик. Не выбросила.
Впервые они встретились не у лестницы, а прямо за столом.
Кира задержалась из-за срочного заказа для маленького кафе: нужно было переделать меню, потому что владелец внезапно решил, что слово «домашний» выглядит слишком просто, а «душевный» слишком грустно. Пока он думал, какое слово выглядит бодро, время ушло, и Кира сидела уже почти до трёх.
Артём вошёл быстро, на ходу снимая шарф. Он оказался выше, чем она думала, худой, темноволосый, с немного усталым лицом и серыми глазами, которые сразу заметили на столе две кружки, три папки и Киру.
– Вы ещё здесь?
– А вы уже здесь, – сказала она.
– Логично.
Они взглянули друг на друга, как смотрят люди, давно знакомые заочно по следам преступлений, но впервые видящие подозреваемого живьём.
– Кира, – сказала она.
– Артём. Хотя, думаю, вы в курсе.
– Только по уликам.
– Аналогично.
Повисла неловкая пауза. Кира закрыла папку, но не успела убрать блокнот. Артём заметил на обложке наклейку: «Не класть сюда провода, хлеб и чужие амбиции». Уголок его губ дрогнул.
– Это про меня?
– Если вы спрашиваете, значит, да.
– Справедливо.
Он поставил сумку на пол, но не сел. Кира вдруг увидела, что у него на рукаве куртки засохла краска, а под глазами тени. Он выглядел не наглым захватчиком общего стола, а тем, кто давно не успевает жить между заказами и чужими просьбами.
– Я сейчас освобожу место, – сказала она чуть мягче.
– Не торопитесь. Я могу на подоконнике посидеть. Борис подвинется?
– Борис не любит фамильярности.
– Понимаю. Я тоже по утрам не люблю людей.
– А я по вечерам.
– Значит, расписание составлено идеально.
Они почти улыбнулись друг другу. Почти. Но тут в кабинет влетела Лариса Павловна с телефоном в руке и лицом бодрым, но явно не предвещающим ничего хорошего.
– У нас беда. Заказ для студии танцев кто вёл?
– Я макет делала, – ответила Кира.
– Я должен был вечером отвезти на печать, – сказал Артём.
– Прекрасно. Значит, беда общая. Они поменяли дату на афише. Не пятнадцатое, а шестнадцатое. И говорят, что писали об этом ещё утром.
Кира похолодела.
– Мне никто не писал.
– Писали на общий адрес. Письмо ушло в папку с рекламой. Сейчас они хотят всё сегодня, потому что завтра им уже развешивать.
Артём снял куртку.
– Сколько времени?
– Если через два часа не будет нового макета, печать не успеет.
Кира села обратно. Артём поставил рядом второй стул, подтянул клавиатуру.
– Я могу проверить текст и позвонить в типографию, чтобы держали окно, – сказал он.
– Только не трогайте мои слои, – автоматически предупредила Кира.
– Я даже не знаю, где у них чувствительные точки.
– Это не точки, а порядок.
Они работали вместе впервые. И, к собственному удивлению Киры, Артём не мешал. Он быстро звонил, уточнял, записывал, приносил ей распечатки, сам сбегал за кофе и поставил стаканчик не на бумаги, а на подоконник. Когда Кира раздражённо проворчала, что шрифт поплыл, он не стал советовать, как жить, а просто спросил:
– Что подать?
– Тишину.
– Это у нас дефицит.
Но замолчал.
Макет успели. Артём уехал в типографию сам, хотя мог отправить курьера. Кира осталась за столом, усталая, с затёкшей шеей и странным ощущением, что коллега, которого она неделю мысленно звала вечерним бедствием, оказался вполне пригоден к совместной катастрофе.
Наутро на мониторе висела записка:
«За вчерашний день стол признан нейтральной территорией. Ваши слои не пострадали. Печенье в ящике – не взятка, а благодарность».
Кира ответила:
«Нейтральная территория принята. Но кружку всё равно ставьте на подставку».
В этот раз она добавила рядом маленький рисунок кружки на подставке. Рисовать она умела плохо, кружка получилась больше похожей на кастрюлю не первой свежести.
Артём вечером подписал:
«Подставка похожа на тарелку супа. Но я понял».
После того заказа между ними что-то сдвинулось. Ненависть по расписанию осталась, но стала удобной, домашней. Привычной. Как старые тапки, которые ругаешь, но новые покупать не хочешь.
Кира всё ещё ворчала, когда Артём оставлял провода на её половине. Артём всё ещё жаловался, что её наклейки размножаются быстрее, чем кролики у знакомого деда. Но записки стали другими.
«Сегодня дождь. Зонт в нижнем ящике. Это не забота, но борьба с мокрыми документами».
«Спасибо за зонт. Вернула сухим. Документы тоже».
«Если опять не пообедаете, Борис будет разочарован».
«Борис пусть сначала сам попробует успеть пообедать между двумя клиентами».
Однажды Кира нашла в ящике завернутый в салфетку пирожок.
«Для стабильности рабочего процесса».
Она хотела вернуть, но к обеду так проголодалась, что съела. Вечером написала:
«Рабочий процесс стабилизирован. Начинка хорошая».
Артём ответил:
«Передам соседке. Сам я умею только воду кипятить на пельмени».
Кира всё чаще думала о том, что за его беспорядком, вероятно, тоже стоит не лень, а спешка. Он приходил вечером, когда все уже устали, решал то, что не решили днём, ездил к клиентам, принимал срочные правки, иногда возвращался в офис за забытыми документами. Лариса Павловна однажды сказала:
– Артём у нас на подхвате всего мира. У него талант появляться там, где уже все машут руками.
– И оставлять после себя сухари?
– Это побочный эффект таланта.
Артём, в свою очередь, стал замечать, что Кира не просто «командует столом», как он однажды написал. Она держит в порядке всё, что иначе развалилось бы. Подписывает папки так, что любой найдёт заказ. Исправляет чужие ошибки без лишнего шума. Помнит, у какого клиента вывеска должна быть не ярко-красная, а «как у спелой вишни, но не пошло». Придумывает макеты, от которых даже самые капризные заказчики начинают говорить человеческим голосом.
Она узнала об этом случайно. Задержалась однажды за дверью кабинета, потому что искала в сумке ключи, и услышала, как Артём говорит Ларисе Павловне:
– Кире продлите договор. Без неё мы опять будем искать заказы по запаху.
– Ты ей сам скажи.
– С чего?
– Ну как же. У вас же почти роман по переписке.
– Мы ведём боевой журнал!
– Вот и внеси туда хорошую новость.
Кира тогда вышла на лестницу и долго стояла у окна. Не то чтобы она ждала похвалы именно от Артёма. Но его слова легли куда-то глубже, чем должны были. Может, потому что он видел её стол после обеда, видел усталые следы, помарки, списки, маленькие исправления на полях. Видел не праздничный результат, а изнанку работы.
На следующий день она нашла записку:
«Лариса Павловна сказала, что ваш договор продлевают. Я тут ни при чём. Просто стол подтвердил вашу профпригодность».
Кира долго смотрела на листок. Затем написала ответ:
«Передайте столу, что он тоже терпимый».
И впервые оставила Артёму не замечание, а чистый листок без повода. Просто рядом с клавиатурой. Он вечером написал на нём:
«Это ловушка?»
Она утром ответила:
«Это перемирие. Временное. Не расслабляйтесь».
Так на столе появился отдельный блокнот. Сначала он назывался «Жалобы и нарушения». Кира написала название на обложке, потому что листочки начали отклеиваться и теряться. Артём ниже добавил: «А также редкие случаи взаимной пользы». Ника, увидев это, принесла прозрачную обложку.
– Чтобы ваши исторические документы не пострадали.
В блокноте были страницы на все случаи жизни.
«Кира, вы оставили ножницы открытыми. Я чуть не стал героем производственной травмы».
«Артём, вы положили мокрый зонт на коробку с бумагой. Бумага теперь пережила осень».
«Кира, Борис смотрит грустно. Полить?»
«Не трогать Бориса. Он медитирует».
Потом записи стали короче и мягче.
«Сегодня тяжёлый клиент. Не верьте ему, если скажет, что “быстро поправить”».
«Спасибо. Клиент действительно опасен. Выживу – верну степлер».
«Степлер вернулся. Герой».
Блокнот лежал между клавиатурой и монитором, и все в офисе уже привыкли, что это не просто бумага, а территория, куда лучше не лезть без разрешения. Однажды новый курьер хотел записать туда номер заказа. Ника чуть не вскрикнула.
– Нельзя! Это их семейный архив.
– Какой еще семейный? – смутилась Кира, которая как раз вошла в кабинет.
– Рабочий, – быстро поправилась Ника. – Очень рабочий.
Артём, сидевший у стола, поднял глаза.
– Да. Архив трудовых противоречий.
– И дисциплинарных пирожков, – добавила Кира.
Курьер ничего не понял, но на всякий случай записал номер на ладони.
Весной фирма наконец переезжала. Не далеко, в соседнее здание, зато там было больше места, нормальные окна, отдельная комната для печати и целых шесть рабочих столов. Лариса Павловна ходила по старому офису сияющая и говорила:
– Вот теперь заживём. У каждого будет своё место. Кира, тебе поставим стол у окна. Артём, тебе у шкафа, чтобы ты больше не прятал провода в чужие ящики.
Кира улыбнулась. Артём тоже улыбнулся. Но как-то неуверенно.
Переезд должен был радовать. Кира мечтала о своём рабочем месте с первого дня. Чтобы кружка стояла там, где она её поставила. Чтобы ножницы лежали в стакане. Чтобы никто не двигал стул, не прятал степлер, не писал про Бориса с ненужной фамильярностью. Она должна была чувствовать облегчение.
А чувствовала какую-то пустоту.
В последний день в старом офисе они разбирали стол вместе. Снимали наклейки, вытаскивали из ящиков мелочи, сортировали бумаги. Оказалось, что за месяцы совместной жизни стола там накопилась целая история. Бантик с дырокола. Сломанный карандаш, из-за которого был спор на две страницы. Пакетик с семенами базилика, который Ника принесла Борису зачем-то в подарок. Старый пропуск клиента, забытый Артёмом. Чистая подставка под кружку, которую он всё-таки начал использовать.
– Вот это ваше, – сказал Артём, протягивая Кире линейку.
– Это ваша. Вы ей однажды героически открывали коробку.
– Значит, ничья. Оставим столу.
Кира достала из нижнего ящика блокнот «Жалобы и нарушения». Обложка потрепалась, уголки загнулись, несколько страниц были заляпаны кофе. Она провела ладонью по надписи.
– Его куда?
Артём пожал плечами.
– Можно выбросить. Уже не нужен.
Произнес и сам понял, что сказал не то. Кира закрыла блокнот.
– Конечно.
Она положила его в коробку с ненужной бумагой. Артём посмотрел, но промолчал. В кабинете стало слишком тихо.
Старый стол решили не перевозить. Он был потёртый, с царапинами, под одной ножкой давно стояла картонка, чтобы не качался. Лариса Павловна сказала, что в новом офисе такое чудо будет выглядеть как привет из прошлой жизни, а прошлую жизнь лучше оставить бухгалтерии для отчётов.
Когда грузчики вынесли стулья и коробки, стол остался один у окна. Без монитора, без кружек, без Бориса. Обычная старая мебель. Кира вдруг увидела на его поверхности круги от чашек, тонкую линию от ножа, маленькую вмятину, где Артём однажды уронил дырокол, и след от её наклейки, которую она так и не смогла оттереть.
– Жалко? – спросил Артём.
– Нет, – сказала Кира слишком быстро.
– Мне тоже нет.
Они постояли рядом, оба очень занятые тем, что им совершенно не жалко.
В новом офисе было светло и непривычно чисто. Кире поставили отдельный стол у окна. Хороший, ровный, с двумя ящиками. Артёму достался стол у шкафа, тоже приличный. Между ними было несколько метров, новый принтер и большая пальма в кадке.
Первое утро Кира разложила вещи идеально. Кружка справа. Блокнот слева. Ножницы в стакан. Борис у монитора. Синие скрепки в маленькую коробочку. Стул нужной высоты. Никто ничего не переставил.
Через час она поняла, что злиться не на что, и от этого почему-то стало скучно.
Артём за своим столом тоже выглядел неправильно. Сидел ровно, провода сложил слишком аккуратно, кружку поставил на подставку. Даже сухарей не было видно.
В обед Ника прошла мимо Киры, потом мимо Артёма, потом вернулась.
– Вы чего такие приличные? Непривычно.
– Работаем, – ответила Кира.
– Раздельно, – добавил Артём.
– Ужас какой, – сказала Ника и ушла печатать наклейки.
К вечеру Лариса Павловна принесла новость:
– Старый стол не забрали. Грузчики сказали, что он крепкий. Жалко выбрасывать. Поставили пока в комнате отдыха. Если мешать будет – потом решим.
Кира промолчала. Артём тоже. Но через десять минут они одновременно оказались в комнате отдыха.
Старый стол стоял у стены, рядом с чайником и коробкой печенья. Без компьютера он казался меньше. На поверхности ещё виднелись следы их прежней войны.
– Для комнаты отдыха пойдёт, – сказал Артём.
– Если не качается.
– Он всегда качается. Это характер.
Кира открыла ящик. Пусто. Потом вспомнила про блокнот. Тот остался в коробке с бумагой, которую утром должны были сдать на черновики. Она резко выпрямилась.
– Блокнот.
– Что?
– Я его в ненужную бумагу положила.
Артём даже не стал спрашивать, зачем он ей теперь. Они вместе пошли к коробкам у печатной комнаты. Там уже стояли три одинаковые стопки. Ника, увидев их лица, подняла руки.
– Я ничего еще не выбрасывала. Я вообще сегодня ангел порядка.
Блокнот нашёлся в третьей коробке, под старым календарём и листами с пробными цветами. Кира вытащила его так осторожно, будто это был не потрёпанный канцелярский мусор, а что-то очень хрупкое.
– Нашла, – сказал Артём.
– Угу.
– Значит, не ненужный.
Кира посмотрела на него. Потом на блокнот.
– Значит, нет.
В тот же вечер, когда почти все ушли, она сделала то, чего сама от себя не ожидала. Взяла ножницы, аккуратно отрезала с обложки старую надпись «Жалобы и нарушения» и приклеила сверху чистый лист. Долго думала, что написать. «Перемирие» звучало слишком торжественно. «Рабочие записки» – слишком скучно. «Не трогать» – слишком по-старому.
В конце концов она вывела крупно:
«Стол на двоих».
Ниже, уже мельче, добавила:
«Писать только по делу. Дело может быть любым».
Потом отнесла блокнот в комнату отдыха и положила на старый стол. Рядом поставила Бориса. Немного подумала и перенесла подставку под кружку Артёма. Не весь набор с кружкой, конечно. Это было бы слишком. Только подставку.
Утром она пришла раньше обычного и первым делом заглянула в комнату отдыха. Блокнот лежал на месте. Борис стоял рядом, как ответственный охранник. Подставка тоже была там. А на первой странице появилась запись:
«Кира, вы нарушили границы Бориса и переселили его без согласия. Но место хорошее. Одобряю».
Ниже лежал маленький пакет с печеньем и записка:
«Не взятка. Открытие нового отделения стола».
Кира села на стул у старого стола и наконец почувствовала, что всё встало куда надо. Не идеально, не по линейке, а по-человечески.
Через несколько минут вошёл Артём с двумя кружками.
– Кофе?
– Я чай пью.
– Я помню. Поэтому во второй чай.
Она взяла кружку.
– Вы запомнили?
– Я много чего помню. Просто раньше это не помещалось на общей территории.
Кира улыбнулась.
– Теперь территория расширена.
– И не делится?
– Делится. Но по расписанию уже не ненавидим.
Артём открыл блокнот и написал под своей первой записью:
«Новый порядок: стол общий, претензии добровольные, печенье по обстоятельствам».
Кира взяла ручку и добавила:
«Главное правило: если человек оставил крошки, сначала спросить, как прошёл его день».
Артём прочитал, хмыкнул.
– Это опасное правило. Можно случайно начать разговаривать.
– Придётся рискнуть.
Они сидели за старым столом в новой комнате отдыха, пили чай и кофе из разных кружек, а за окном начинался самый обычный рабочий день. Новый офис шумел, принтер ворчал, Ника где-то смеялась, Лариса Павловна спорила с клиентом мягким голосом, который уже мысленно победил. У каждого теперь было своё место, ровное, чистое, удобное.
Но почему-то именно этот старый стол с царапинами, кругами от кружек и блокнотом посередине оказался самым живым местом во всём офисе.
Кира потом часто думала, что они с Артёмом не понравились друг другу сначала вовсе не потому, что были такими разными. Скорее наоборот: оба слишком хорошо знали, как страшно занять чужое место и оказаться лишним. Она защищала порядок, он защищал свою вечернюю свободу. Они воевали за половину стола, а на самом деле проверяли, есть ли рядом человек, который заметит не только крошки и провода, но и усталость за ними.
И, наверное, именно поэтому их самая первая настоящая мирная договорённость была записана не в приказе и не в красивом сообщении, а в старом потрёпанном блокноте, который однажды почти отправили в ненужную бумагу.
С тех пор, если в офисе кто-то ссорился из-за кружки, зарядки, окна или чужого стула, Ника говорила:
– Идите к столу на двоих. Там лечат канцелярскими средствами.
И люди действительно шли. Оставляли записки, жаловались на принтер, благодарили за чай, рисовали смешные рожицы. Иногда Кира открывала блокнот и видела среди чужих записей строчку Артёма:
«Борис сегодня строг. Значит, день будет удачный».
А рядом свою:
«Борис не строгий. Он просто знает, кто опять ел печенье над клавиатурой».
На отдельном столе у окна у Киры был порядок. На столе Артёма у шкафа всё равно иногда появлялись провода, сухари и загадочные бумажки. Но общий старый стол больше не был местом войны. Он стал местом, где можно было оставить не только замечание, но и заботу, если вслух сказать пока неловко.
У автора ностальгия по старой работе, мы тоже оставляли записки друг другу, по делу и без. И был рабочий стол с 10 заповедями от постоянных клиентов на задней стороне монитора, касательно нас самих и нашей работы.
Есть в таких мелочах что-то особенное, как вы считаете? Или это просто способ разнообразить рабочие будни?