Всё началось, когда мы с сестрой Ингой были еще подростками. У мамы, видите ли, «охладели отношения» с отцом. Ей не хватало романтики, бабочек в животе и прочей ванильной фигни из женских романов. И что она сделала? Правильно, нашла какого-то турецкого бизнесмена, который когда был деловым партнером нашего отца и укатила жить в солнечную Анталью, оставив отца с двумя несовершеннолетними девчонками на руках. Перед уездом она пафосно заявила, что «хочет простого женского счастья», а мы уже взрослые, поймем.
Мой отец, Станислав Андреевич, был в полнейшем ауте. Он её обожал. Для него это был удар ниже пояса, от которого он оправлялся очень долго. Мужик просто почернел от горя, осунулся, но у него не было времени запить или впасть в депрессию — на кону стоял его бизнес (у него была своя довольно крупная строительно-логистическая фирма) и мы, две девки, которым надо покупать шмотки, оплачивать репетиторов и как-то выводить в свет. Отец буквально за шкирку вытащил себя из этого болота, работал сутками, чтобы не профукать компанию, и параллельно умудрялся готовить нам завтраки.
Мы с Ингой, конечно, были разбиты. Пережить предательство матери в подростковом возрасте — то еще удовольствие. Но со временем мы как-то повзрослели, перетерпели и поняли, что прошлого не вернешь. Смирились, короче. Мы даже продолжали общаться с матерью по видеосвязи, ездили к ней на каникулы в Турцию (отец сам всё оплачивал, прикиньте, какой он был благородный человек, ни слова плохого про нее не сказал). Мать даже прилетала к нам на свадьбу Инги несколько лет назад, вся такая ухоженная, загорелая, строила из себя любящую мамочку. Ну да бог ей судья.
Шли годы. Я уже училась на последнем курсе универа, грызла гранит науки и думала о дипломе. И вот в один из вечеров отец звонит и говорит, мол, девчонки, собирайтесь вместе со своими парнями (Инга с мужем, я со своим молодым человеком), устроим небольшой семейный ужин в ресторане, есть повод.
Мы приехали, сидим, ждем. И тут отец заходит не один. С ним была женщина. Лида.
Знаете, первое впечатление было… странным. Она не выглядела как хищница, которая охотится за миллионами (а отец был весьма состоятельным мужчиной). Простая такая тетка, лет сорока пяти. Ухоженная, конечно, чистенькая, но без какого-то лоска, без манер, из разряда «женщина из соседнего подъезда». Но блин, рот у нее не закрывался вообще. Она болтала без умолку, травила какие-то полуприличные байки, вела себя максимально по-свойски, чуть ли не обниматься лезла с первой минуты. И это, как ни странно, всех подкупило. Мой парень тогда еще шепнул мне, что она «классная и простая».
У меня, если честно, сначала включилась дикая ревность. Ну а как иначе? Какая-то чужая баба сидит на месте моей мамы, смеется, трогает моего отца за руку. Меня аж передергивало весь вечер. Но потом, уже после ужина, мы с отцом остались наедине на балконе, и он так искренне, с такой надеждой в глазах сказал мне, что очень устал быть один. За все те годы после ухода мамы у него, конечно, были женщины, но он никогда не знакомил их с нами. Держал личную жизнь отдельно. А тут привел. Я поняла, что у них всё серьезно, и решила засунуть свое эго куда подальше. Отец заслужил быть счастливым. Он заслужил, чтобы дома его кто-то ждал, кроме собаки. Они поженились.
А через год после их свадьбы начался настоящий, беспросветный ад.
У отца обнаружили рак желудка. И не просто какую-то начальную стадию, которую можно прооперировать, а четвертую. Метастазы уже поползли по другим органам. Сказать, что мы с Ингой были в шоке — это ничего не сказать. Мир просто рухнул во второй раз, только теперь окончательно. Болезнь нашли слишком поздно, папа начал угасать буквально на глазах. Из крепкого, статного мужчины он за несколько месяцев превратился в тень самого себя.
И вот тут Лида показала свое истинное лицо. Но мы, дуры, тогда этого не поняли.
Она буквально забаррикадировала отца в их загородном доме. Каждый раз, когда мы с Ингой порывались приехать, Лида находила миллион причин, чтобы нас не пустить. То она говорила, что папа только что уснул после тяжелой химии и его нельзя будить. То заявляла, что у него начались страшные боли, приехал врач и вколол анальгетики, поэтому он спит и никого не узнает. Она пела нам в уши, что он слишком слаб, что любой вирус для него смертелен, а ему нужен абсолютный покой.
Она вилась вокруг него сутками. Реально, круглосуточно. Мы не могли поймать ни одной минуты, чтобы застать отца одного. Если нам всё-таки удавалось прорваться в дом, Лида сидела у его кровати как коршун. Постоянно поправляла ему одеяло, гладила по голове и говорила за него: мол, Стасику тяжело говорить, Стасик хочет отдохнуть. А отец лежал, смотрел в потолок какими-то стеклянными глазами, иногда переводил взгляд на нас, и в этих глазах было столько боли, что у меня сердце разрывалось. Мы думали, что это из-за болезни. Лечение действительно сводило его с ума, лишало разума, он иногда заговаривался. Мы списывали его состояние на тонны лекарств и тяжелую онкологию.
Как же я сейчас ненавижу себя за это. Боже, если бы вы знали, какая ярость меня душит, когда я вспоминаю те дни. Почему я не дала ей отпор? Почему я, взрослая кобыла, тупо верила этой злодейке и уходила, поджав хвост, когда она говорила, что папе нужен покой? Я не смогла нормально попрощаться с собственным отцом перед его кончиной. Он умер в окружении этой Лиды, а мы даже не подержали его за руку в последние минуты.
Отец умер. Мы были полностью раздавлены, выплакали все глаза, организовывали похороны как в тумане. Лида на похоронах рыдала громче всех, падала на гроб, ее отпаивали валерьянкой. Актриса без оскара, не меньше.
Но настоящий цирк начался на прочтении завещания.
Мы пришли к нотариусу — я, Инга и Лида. Нотариус открывает конверт, начинает читать, и у нас с сестрой постепенно отваливаются челюсти. Согласно документу, составленному буквально за пару недель до смерти отца, всё его имущество — многомиллионные счета, огромный загородный дом, квартиры, машины и, главное, его строительный бизнес — переходило единолично Лиде. Дочерям, то есть нам с Ингой, не досталось НИ-ЧЕ-ГО. Вообще. Ноль целых, хрен десятых.
Мы вышли от нотариуса в полном ступоре. Лида даже не посмотрела на нас, прыгнула в папину машину и укатила. Инга начала рыдать прямо на улице, а у меня внутри всё просто выгорело. Поймите меня правильно: дело было вообще не в деньгах. Мы с сестрой не были нищими, у нас была поддержка от наших мужчин, да и сами работали, мы бы не пропали. Дело было в дикой, орущей несправедливости. Наш отец обожал нас. Он всю жизнь вкалывал ради нашего будущего. Он не мог, просто физически не мог оставить своих дочерей совсем без ничего, швырнув всё бабе, с которой прожил от силы пару лет. Это не укладывалось в голове. Тут явно пахло криминалом.
Мы с Ингой поняли, что сидеть сложа руки нельзя. Надо было искать зацепки. Мы решили, что обязаны покопаться в документах отца, может, удастся найти хоть что-то — старое завещание, какие-то записки, хоть что-то, что докажет, что новая бумажка — подделка или фикция.
Сначала мы поехали в его офис. Нам повезло, секретарша отца, которая работала с ним лет десять и тоже была в шоке от этой ситуации, впустила нас в кабинет в обход нового «руководства» в лице Лиды. Мы перерыли все сейфы, все папки, каждый ящик стола. Ничего. Обычная рабочая документация, контракты, договоры. Никаких личных записей.
Тогда мы рискнули поехать в загородный дом, где папа жил с Лидой, и где мы когда-то выросли. Мы знали, что Лида уехала в банк по делам фирмы, и у нас было буквально пару часов. Ключи у Инги остались. Мы зашли в дом, и у меня по коже побежали мурашки — всё казалось чужим, пропал папин запах, везде стояли какие-то дурацкие статуэтки Лиды. Мы бросились в кабинет отца, где он время от времени работал по вечерам. Перерыли все книжные полки, заглядывали за картины, проверили нижние ящики — глухо. Вообще ничего, что могло бы нам помочь.
Я сидела на полу в его кабинете, вокруг валялись старые журналы, и у меня текли слезы от бессилия. Я ведь знала, что мой отец был невероятно умным, расчетливым и проницательным человеком. Если в его жизни происходило что-то не то, если его принуждали к чему-то, он просто обязан был оставить хоть какое-то послание, дать какой-то знак! Он не мог уйти просто так, оставив нас один на один с этой ситуацией. Но поиски были безуспешны.
Инга уже тянула меня к выходу, говоря, что Лида скоро вернется и устроит скандал. Но перед уходом я решила зайти в свою старую спальню, в которой прошли мои детские и подростковые годы. Не знаю зачем. Наверное, просто хотелось спрятаться от этого кошмара в месте, где я когда-то была счастлива и защищена.
Я зашла туда. Всё осталось почти таким же, Лида еще не успела устроить там склад своего хлама. Я ходила по комнате, трогала свои старые мягкие игрушки, смотрела на кровать, на полки, где до сих пор пылились школьные учебники и конспекты из универа. Столько воспоминаний нахлынуло. На секунду мне показалось, что сейчас из коридора раздастся громкий голос отца: «Катька, иди ужинать!». Но в доме стояла мертвая, звенящая тишина.
Я подошла к своему старому косметическому столику с большим зеркалом. Помню, как часами сидела перед ним, красилась на свои первые подростковые вечеринки, крутилась перед зеркалом, а папа заглядывал в комнату, смеялся и говорил, что я у него самая красивая невеста буду. На столике стояла моя старая деревянная шкатулка. Я открыла её чисто механически. Там лежала всякая подростковая бижутерия: бусы, кольца, значки, которые я носила лет в пятнадцать.
И вдруг среди этого хлама мой взгляд наткнулся на вещь, которой там точно никогда не было.
Это была обычная металлическая компьютерная флешка. Я точно знала, что это не моя флешка — я свои всегда маркировала наклейками, да и не пользовалась такими строгими моделями. Сердце в груди заколотилось как сумасшедшее. Внутри прямо вспыхнуло предчувствие: ЭТО ОНО.
Я схватила эту флешку, сжала в кулаке так, что грани врезались в кожу, и пулей выскочила из комнаты. Заорала Инге, что нам пора валить. Мы вылетели из дома буквально за десять минут до того, как к воротам подъехала машина Лиды.
Вечером того же дня мы собрались у меня дома. Мой парень достал ноутбук, у всех руки тряслись так, что мы не могли с первого раза попасть флешкой в USB-порт. Вставили. На флешке была всего одна папка. А внутри — один видеофайл и несколько фотографий.
Мы включили видео. И то, что мы там увидели, до сих пор снится мне в кошмарах.
На экране был наш отец. Господи, на него было не просто больно, на него было невыносимо смотреть. Это был уже не тот Станислав Андреевич, которого мы знали. Он был истощен до такой степени, что обтянут кожей, щеки запали, под глазами огромные черные круги. Было видно, что видео записывалось на фронтальную камеру какого-то старого телефона, тайно, скорее всего, пока Лида спала или уходила в магазин.
Разговаривал он уже очень плохо, тяжело дышал, хрипел, путал слова от слабости, но по его взгляду, по его мыслям было абсолютно понятно, что он находится в здравом уме и твердой памяти. Он соображал, что делает.
Отец заговорил, обращаясь к нам с Ингой. Он просил прощения. Он плакал — я никогда в жизни не видела, чтобы мой отец плакал, а тут у этого сильного мужчины текли слезы по исхудавшим щекам. Он рассказал, что Лида — это чудовище в человеческом обличье. Что когда он слег и не смог самостоятельно передвигаться, она устроила ему настоящий ад. Она мучила его. В прямом смысле. Она его била! Мужчину, умирающего от рака! Она морила его голодом, не давала вовремя лекарства, обезболивающие, заставляя его мучиться от боли. И всё это ради одной цели.
Она методично, изо дня в день ломала его, пока он не сдался. Она заставила его подписать новое завещание, которое сама же и состряпала через своего карманного нотариуса. Она угрожала ему, что если он не подпишет, она вообще перестанет давать ему воду и отключит медицинские аппараты, и он будет умирать в страшных муках неделями. И отец подписал. Подписал это чертово завещание, в котором якобы по своей воле передавал всё имущество этой женщине, оставляя нас, своих родных дочерей, ни с чем.
Он записал это видео на какой-то старый смартфон, который прятал в кабинете, смог перекинуть файл на флешку, а потом, когда Лида как-то отлучилась, он спрятал эту флешку в моей старой комнате. Он знал, что рано или поздно мы придем туда. Он верил в нас.
Я не могу передать словами, что со мной происходило во время просмотра этого видео. Меня просто разорвало на куски. Я каталась по полу и рыдала навзрыд, в голос, срывая связки. Это была не просто грусть, это была дикая, удушающая боль и лютая ненависть к себе. Я выла и ругала себя последними словами за то, что не спасла его! За то, что верила этой Лиде! Я позволила своему любимому папе провести последние недели его жизни в настоящем концлагере! Его предали, его избивали, над ним издевались в его собственном доме, а мы в это время сидели в своих квартирах и думали: «Ну, ему нужен покой». Да какой же я после этого человек?!
Мы с Ингой сидели в обнимку на полу, обе заплаканные, опухшие, и просто вслух просили прощения у отца, глядя на экран ноутбука. Нам казалось, что мы предали его память. Мой парень еле привел нас в чувство, заставив выпить успокоительное.
Когда первый шок прошел, мы начали смотреть фотографии, которые были на флешке. И тут нас ждал еще один сюрприз. Отец был умницей до самого конца. На фото были четкие, качественные изображения его НАСТОЯЩЕГО завещания, которое он составил еще до болезни. Там всё имущество в равных долях делилось между мной и Ингой, а Лиде полагалась лишь небольшая денежная сумма и право проживания в одной из квартир. Более того, на флешке были скриншоты медицинских выписок, которые отец успел сфотографировать, доказывающие, что Лида пичкала его психотропными препаратами, чтобы он был овощем, когда к ним приезжал её подкупленный нотариус для подписания липового завещания.
Вот тут во мне проснулась такая злость, какой я в себе никогда не знала. Плакать я перестала. Внутри всё разрывался вулкан , который хотел лишь уничтожить эту Лиду. Медленно и мучительно.
На следующий же день мы со всеми этими материалами, наняв лучшего адвоката, которого только смогли найти в городе (пришлось залезть в долги, но нам было плевать), пошли в полицию и прокуратуру. Когда следователь посмотрел видео отца, у него самого желваки на лице заходили. На Лиду тут же завели уголовное дело.
Начался долгий, изнурительный судебный процесс. Лида, когда её прижали к стенке, сначала пыталась орать, что видео — это фейк, нейросеть, что мы всё подделали, чтобы отобрать у «законной вдовы» честно заработанное. Но экспертиза четко доказала: видео подлинное, никаких следов монтажа или дипфейков. Более того, следователи капнули глубже, подняли историю болезни отца, провели эксгумацию (это был еще один круг ада для нас с сестрой, снова хоронить отца, но это было необходимо). Экспертиза тканей показала, что в последние недели жизни в его организме была убойная доза препаратов, которые ему вообще не были прописаны и которые подавляли волю и вызывали помутнение сознания.
В итоге суд признал то «новое» завещание, по которому Лиде доставалось всё, абсолютно недействительным. Всё имущество отца, его бизнес, дома и счета вернулись к нам с Ингой по праву.
А что Лида? Эту змею упаковали прямо в зале суда. Ей впаяли реальный, полновесный срок по нескольким тяжелым статьям: мошенничество в особо крупном размере, доведение до беспомощного состояния, незаконное лишение свободы и причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшее смерть (адвокаты смогли доказать, что её действия и неоказание нормальной помощи ускорили смерть папы). Она уехала по этапу на много лет. Надеюсь, она там сгниет. И её нотариус-соучастник, кстати, тоже пошел прицепом и лишился лицензии и свободы.
Бизнес отца мы сейчас поднимаем вместе с мужем Инги, дела идут нормально. Дом тот мы продали — жить там никто из нас не смог бы, слишком тяжелые воспоминания. Деньги от продажи мы частично пустили в фонд помощи онкобольным, папе бы это понравилось.
Это все было во имя нашего папы. Зло наказано, мы вернули то, что принадлежало нашей семье. Но на душе у меня до сих пор огромная, черная дыра. Я отдала бы все эти миллионы, все дома и машины мира, просто чтобы вернуть тот день, когда я послушалась Лиду и ушла из дома, не зайдя к отцу. Чтобы зайти, обнять его, забрать оттуда и спасти. Эта вина останется со мной до конца моих дней, я знаю это.