— Ты отдал нашу машину своей бывшей, потому что ей тяжело возить детей в школу на автобусе?! А я на девятом месяце должна толкаться в душной маршрутке?! Тебе комфорт той женщины важнее здоровья твоего еще не родившегося ребенка! Ключи на стол, и катись к ней пешком!
Ольга не кричала — она выплевывала слова вместе с тяжелым, свистящим дыханием, опираясь одной рукой о косяк входной двери, а второй придерживая огромный, неестественно низкий живот. В прихожей пахло жареным луком и резким мужским одеколоном — запахами, от которых к горлу мгновенно подкатил липкий ком тошноты. С её лба, прилипшего мокрыми прядями к вискам, катились крупные капли пота, оставляя соленые дорожки на пунцовых щеках. Ноги в растоптанных кроссовках отекли так, что шнурки врезались в кожу, превращая лодыжки в надутые резиновые перчатки, готовые вот-вот лопнуть.
Виктор замер с деревянной лопаткой в руке. Он стоял в проеме кухни, домашний, спокойный, в чистой футболке, и на его лице читалась смесь искреннего недоумения и легкой брезгливости, вызванной её неопрятным, изможденным видом.
— Оль, ну чего ты орёшь? — он поморщился, словно от зубной боли, и демонстративно закатил глаза. — Ты же видела, какая погода на улице? У Марины накрылся стартер. Машина встала колом прямо у подъезда. Ей что, с двумя пацанами по лужам скакать? У Даньки тренировка, у мелкого английский. Я не мог их бросить, это мои дети.
Он повернулся и невозмутимо ушел обратно к плите, где шкварчала сковорода. Ольга смотрела на его широкую спину, и в глазах у неё темнело. Не от злости, а от физической немощи, граничащей с обмороком. Последний час она провела, зажатая между потным мужиком в прокуренной ветровке и ледяным поручнем старого «ЛиАЗа», который дергался на каждой кочке так, что у неё перехватывало дыхание, а ребенок внутри начинал панически биться. Ей не уступили место. Кондукторша нахамила, когда Ольга замешкалась с картой, пытаясь достать её онемевшими пальцами. А теперь муж, её законный муж, стоял и жарил картошку, рассуждая о лужах и английском языке.
Ольга с трудом стянула кроссовки, даже не пытаясь наклониться — это было физически невозможно. Она просто наступала пяткой на задник, чувствуя, как ноет поясница, словно туда вбили раскаленный гвоздь и теперь медленно его проворачивали. Прошла на кухню, тяжело ступая, и опустилась на стул. Дерево жалобно скрипнуло под её весом, отозвавшись болью в каждом суставе.
— Ты не мог их бросить, — повторила она глухо, глядя в одну точку на стене. — А меня ты бросить мог? Витя, я звонила тебе три раза. Три! Я просила забрать меня от консультации, потому что у меня начались тренировочные схватки. Ты сбросил и написал: «Занят, доберись сама». Я думала, ты на совещании, спасаешь мир. А ты, оказывается, занимался логистикой чужой семьи?
Виктор выключил газ и с грохотом поставил сковороду на деревянную подставку.
— Это не чужая семья, это мои сыновья! — отчеканил он, поворачиваясь к жене и глядя на неё сверху вниз. В его голосе зазвучали те самые металлические нотки, которые появлялись всегда, когда кто-то смел усомниться в его святом отцовском долге. — И хватит драматизировать. От консультации до дома — четыре остановки. Автобусы ходят каждые пять минут. Неужели взрослая баба не может доехать без личного водителя и ковровой дорожки? Марина там одна крутится, ей помочь некому. А ты вроде как здоровая, только беременная. Это не болезнь, Ольга, и не инвалидность.
— Не болезнь? — Ольга медленно подняла на него глаза. Капилляры в них полопались от напряжения, белки были красными, воспаленными. — Ты знаешь, что такое тонус матки на тридцать восьмой неделе? Ты знаешь, что такое, когда автобус резко тормозит, и поручень врезается тебе в низ живота? Я сегодня чуть не потеряла сознание от духоты. Меня вывели на воздух чужие люди на остановке, дали воды. А мой муж в это время вез свою бывшую жену, чтобы её драгоценные замшевые туфли не промокли?
— Она мать моих детей! — рявкнул Виктор, теряя терпение. Он схватил со стола полотенце и швырнул его на столешницу так, что солонка подпрыгнула. — У неё, между прочим, стресс! Машина сломалась, денег на ремонт нет, она в панике. Я поступил как нормальный мужчина. Отдал ей наш «Форд», пока её корыто не починят. Неделю, может две. Подумаешь! Можно подумать, ты каждый день на машине ездишь. В магазин я сам схожу, продукты принесу, а к врачу можно и на такси доехать, если уж совсем невмоготу.
— На такси? — Ольга горько, болезненно усмехнулась, доставая из сумки телефон дрожащей рукой. — Открой приложение, Витя. Посмотри цены. Час пик, дождь — семьсот рублей в одну сторону. У меня на карте осталось двести до аванса. Ты не оставил мне наличных, а вся моя зарплата ушла на кроватку и коляску. Я поехала на автобусе, потому что у меня не было выбора. Потому что ты забрал машину, в страховку которой я вписана и за кредит которой плачу половину, и отдал её женщине, у которой есть алименты, есть родители и, главное, есть здоровые ноги.
Виктор фыркнул, открывая холодильник и доставая запотевшую банку пива. Вид у него был такой, словно он разговаривает с капризным ребенком.
— Ну, началось. Счетоводство. Я тебе сто раз говорил: проси деньги, если надо. А не строй из себя жертву обстоятельств. Марина позвонила, попросила по-человечески. Без истерик, без претензий, просто сказала: «Витя, выручай, горим». Вот я и выручил. А ты приходишь и устраиваешь базар. Тебе самой не противно? Завидуешь, что я сохранил нормальные отношения с бывшей женой? Что мы цивилизованные люди?
Он дернул кольцо на банке. Пшик открывающегося пива прозвучал в тесной кухне как выстрел. Ольга смотрела на пену, лениво поднимающуюся из горлышка, и понимала, что дело вовсе не в машине. Дело в том, что в системе координат её мужа она и их будущий сын занимали место где-то между «удобной бытовой техникой» и «досадной помехой» его благородному образу рыцаря в сияющих доспехах.
— Я не завидую, Витя, — тихо сказала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от обиды. — Я просто пытаюсь понять арифметику твоей любви. Там — дети, святое. А здесь, в животе, — кто? Хомячок? Почему его безопасность для тебя стоит дешевле, чем комфорт Марины?
— Не передергивай! — Виктор сделал большой глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. — Ничего с твоим животом не случится. Наши бабки в поле рожали и снопы вязали, и ничего, здоровее нас были. А ты от одной поездки в автобусе развалилась. Изнеженное поколение. Марина, кстати, когда Данькой беременна была, до последнего за рулем сама ездила и не ныла. А ты... Машину ей, видите ли, жалко. Это железо, Ольга! Просто кусок железа! А там — живые люди, которым нужна помощь.
— Значит, живые люди, — медленно повторила Ольга, пробуя эти слова на вкус, словно они были прокисшим молоком. — А здесь, внутри меня, по-твоему, биомасса? Или тренировочный манекен, который можно трясти в общественном транспорте без последствий?
Ольга попыталась сменить позу, но любое движение отдавалось тупой болью в крестце. Ребенок, словно почувствовав мамино состояние, сильно пнул ее под ребра, заставив судорожно выдохнуть. Она положила ладонь на живот, пытаясь успокоить сына, но тот ворочался, будто ему самому было тесно и страшно в этом наэлектризованном пространстве кухни.
Виктор наблюдал за ней с выражением усталого снисхождения. Он отпил еще пива, вытер губы и прислонился бедром к столешнице, скрестив ноги. В этой позе было столько расслабленной уверенности, столько самодовольства человека, который точно знает, что он прав, что Ольге захотелось завыть.
— Оля, ну не передергивай, — поморщился он, словно она фальшиво взяла высокую ноту. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. У Даньки сейчас ответственный период, соревнования на носу. Ему нельзя пропускать тренировки, а зал на другом конце города. У младшего — репетитор по английскому, он в языковую гимназию поступает. Это логистика, Оля! Сложная, поминутная логистика. Марина просто физически не успеет их развезти на автобусах. Ты предлагаешь моим сыновьям мокнуть на остановках и таскать тяжеленные спортивные сумки, пока их мать будет пытаться впихнуться в переполненный троллейбус?
— Дане двенадцать лет, Витя, — тихо напомнила Ольга, глядя на мужа сухими, горячими глазами. — Он здоровый лось, который выше тебя ростом. И у него, в отличие от меня, нет двадцати килограммов лишнего веса и смещенного центра тяжести. Почему двенадцатилетний спортсмен не может проехать на автобусе, а женщина на сносях обязана это делать?
— Потому что это мои дети! — Виктор повысил голос, и в кухне снова стало тесно. — Я хочу дать им лучшее. Я хочу, чтобы они не чувствовали себя ущемленными из-за того, что мы с их матерью развелись. Они привыкли к комфорту, привыкли, что их возят. Зачем ломать их график и психику из-за временных трудностей с машиной? Ты взрослая женщина, ты можешь потерпеть. У тебя нет жесткого расписания, ты в декрете. Сидишь дома, плюешь в потолок. Один раз съездила к врачу — и уже трагедия вселенского масштаба.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Где тот заботливый мужчина, который еще полгода назад, когда они только планировали беременность, обещал носить ее на руках? Сейчас перед ней стоял чужой человек, менеджер среднего звена, распределяющий ресурсы предприятия. И в его бизнес-плане она была статьей расходов, которую можно безболезненно урезать.
— Я не плюю в потолок, Витя. Я пытаюсь выносить здорового ребенка, несмотря на твои старания, — голос Ольги звучал глухо, но твердо. — Врач сегодня сказала, что у меня отеки усилились. Есть риск гипоксии плода. Мне нужен покой и минимум физических нагрузок. А ты заставил меня полтора часа трястись в маршрутке, где мне отдавили все ноги. Ты понимаешь, что если, не дай бог, что-то случится, твоя «логистика» и английский младшего не будут стоить ломаного гроша?
Виктор пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Ой, да хватит нагнетать! Эти врачи в консультациях только и умеют, что запугивать, чтобы ответственность с себя снять. Гипоксия, шмоксия... Ты здоровая баба, Оль. Кровь с молоком. Просто тебе нравится ныть и тянуть на себя одеяло. Тебе завидно, что я забочусь о первой семье. Тебя бесит, что я не вычеркнул их из жизни, как делают другие мужики. Но я не такой. Я ответственный. И если надо помочь — я помогу. Даже в ущерб твоему... кхм... комфорту.
— Комфорту? — переспросила она. — Ты называешь безопасность нашего сына «комфортом»? А то, что я не могла вызвать такси, потому что ты выгреб все деньги с общего счета на страховку той машины, которую отдал Марине, это тоже мой каприз?
Виктор на секунду смутился, но тут же перешел в наступление. Это была его любимая тактика — лучшая защита это нападение.
— Я не выгребал! Я оплатил ОСАГО, потому что у Марины кончился полис, а ей сейчас сложно с деньгами. Что мне было делать? Пустить её за руль без страховки? Чтобы она влетела в кого-нибудь на моей машине, и мы потом платили миллионы? Я, между прочим, о семейном бюджете думал!
— О семейном бюджете? — Ольга горько усмехнулась. — Ты оплатил страховку чужой женщине, чтобы она каталась на нашей машине, за которую, кстати, кредит платим мы оба. А я стояла под дождем и считала мелочь в кармане, чтобы хватило на проезд. Ты герой, Витя. Настоящий спаситель. Только спасаешь ты кого угодно, но не свою семью.
— Да что ты заладила: «чужая, чужая»! — взорвался Виктор. Он с силой сжал банку, алюминий жалобно хрустнул. — Марина мне не чужая. Мы прожили десять лет. У нас общее прошлое и общие дети. И если ей тяжело, я подставлю плечо. А ты... Ты ведешь себя как эгоистка. Тебе плевать на детей, лишь бы твоя задница была в тепле. Я думал, ты добрее, Оля. Думал, ты поймешь. А в тебе столько желчи...
Он с отвращением посмотрел на неё, потом на остывающую сковородку с картошкой. Аппетит у него явно пропал.
— Знаешь, в чем твоя проблема? — сказал он, понизив голос до зловещего шепота. — Ты ревнуешь к детям. Ты ненавидишь моих сыновей, потому что они не от тебя. Вот и бесишься, что я уделяю им внимание. Хочешь, чтобы я был только твоим и твоего будущего ребенка. Но так не будет, запомни. Я отец всем своим детям. И делить их на сорта не позволю.
Ольга молчала. Слова мужа падали в тишину кухни тяжелыми камнями. Он так ловко перевернул всё с ног на голову, так мастерски выставил её злобной мачехой из сказки, что возражать было бессмысленно. Он не слышал её боли, он слышал только угрозу своему безупречному образу «хорошего отца». Он построил себе пьедестал из её терпения и здоровья, забрался на него и теперь свысока поучал её морали.
Она посмотрела на свои руки, лежащие на столе. Пальцы отекли так, что обручальное кольцо врезалось в плоть, превратившись в удавку. Символично.
— Я не ненавижу твоих детей, Витя, — сказала она тихо, глядя на пульсирующую вену на его шее. — Я просто хочу, чтобы мой ребенок родился живым. И если для этого мне нужно стать в твоих глазах эгоисткой — пусть будет так. Но есть еще кое-что, о чем ты молчишь. Ты ведь не просто дал ей машину и страховку. Ты ведь еще что-то сделал, правда? Ты слишком уж сияешь.
Виктор отвел глаза, и Ольга поняла, что попала в точку. За этим показным благородством скрывалось что-то еще, какая-то мелкая, тщеславная деталь, которая сейчас всплывет наружу и окончательно добьет её веру в этого человека.
Виктор дернул плечом, словно сбрасывая невидимую руку. Он отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки, и этот жест — трусливый, избегающий — сказал Ольге больше любых слов. В кухне повисло тяжелое, наэлектризованное молчание, нарушаемое лишь гудением холодильника и тихим свистом ветра в форточке.
— Ну, заправил я ее, — буркнул он наконец, не оборачиваясь. — И что? Мне что, пустую машину отдавать? Чтобы она с детьми где-нибудь на трассе встала? Это небезопасно.
— Полный бак? — уточнила Ольга ледяным тоном. — Девяносто пятый, «экто», на той заправке, где кофе вкусный?
Виктор резко развернулся, и его лицо пошло красными пятнами.
— Да, полный бак! И на мойку заехал «люкс», с полировкой и чернением резины! Довольна? Я хотел, чтобы человеку было приятно сесть в машину. Чтобы она не чувствовала себя униженной тем, что берет чужое авто. Это называется воспитание, Оля. То, чего тебе явно не хватает. Ты считаешь каждую копейку, как бабка на рынке. Стыдно!
Ольга почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком. Она медленно перевела взгляд на свои руки — отекшие, с коротко остриженными ногтями, потому что на маникюр в этом месяце денег не хватило. «Стыдно». Ему было стыдно за нее.
— Тебе стыдно, Витя? — переспросила она тихо, но в голосе звенела сталь. — А знаешь, почему я не пошла к кардиологу в прошлый вторник?
Виктор закатил глаза, всем видом показывая, как ему надоело это нытье.
— Опять двадцать пять. Потому что тебе лень было? Или потому что ты решила поиграть в мученицу?
— Потому что прием стоил три тысячи, а такси туда-обратно — еще тысячу. У меня на карте было ровно четыре. Но ты сказал, что тебе нужно масло в двигатель долить, помнишь? И я перевела тебе две с половиной. Я осталась дома, Витя. Я лежала с тахикардией и пила валерьянку, убеждая себя, что сердце колотится от погоды. Я сэкономила на своем здоровье и здоровье твоего сына, чтобы ты мог купить масло. А сегодня выясняется, что ты потратил пять тысяч на бензин и мойку для бывшей жены, чтобы ей было «приятно».
Она говорила это спокойно, без истерических нот, и от этого спокойствия Виктору стало не по себе. Он шагнул к ней, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, нависая своей массой.
— Ты передергиваешь факты! Ты могла сказать! Я бы нашел деньги! Занял бы, перехватил! Зачем ты из меня монстра делаешь? Я просто хотел помочь Марине по-человечески!
— Ты не просто помог, — Ольга посмотрела ему прямо в глаза, и он впервые отвел взгляд. — Ты купил себе индульгенцию. Ты купил себе право чувствовать себя «настоящим мужиком» за наш счет. Скажи честно, что она тебе сказала, когда увидела чистую, заправленную машину?
Виктор замялся. Его губы дрогнули в едва заметной, самодовольной ухмылке, которую он тут же попытался скрыть.
— Она сказала спасибо. Нормальное человеческое спасибо. Сказала, что я надежный. Что на меня можно положиться в любой ситуации. Что я настоящий мужчина, который держит слово. В отличие от...
Он осекся, но было поздно. Фраза повисла в воздухе.
— В отличие от кого? — Ольга приподняла бровь. — От её нынешнего ухажера? Или в отличие от тех, кто слушает своих беременных жен? Ты понимаешь, что ты сделал, Витя? Ты обменял безопасность своего еще не рожденного ребенка на комплимент от бывшей жены. Ты заплатил пять тысяч рублей из нашего скудного бюджета и отдал средство передвижения, чтобы потешить свое эго. Тебе важно было услышать, какой ты крутой. А я... я для тебя просто фоновый шум. «Ворчливая баба», которая мешает тебе сиять.
Виктор ударил кулаком по столу. Чашки в сушилке звякнули.
— Да как ты смеешь?! Я пашу как проклятый на двух работах! Я все делаю ради семьи! А ты смеешь обвинять меня в том, что я хочу слышать благодарность? Да, мне приятно, когда меня ценят! Здесь я слышу только упреки: «мало денег», «болит спина», «тяжело дышать». А там меня встретили с улыбкой. Там мне были рады. Может, проблема не во мне, Оля? Может, проблема в том, что ты превратилась в вечно недовольную тетку?
Ольга слушала его и чувствовала, как внутри что-то умирает. Не любовь — любви уже не было, она выветрилась где-то между третьей и четвертой остановкой в душном автобусе. Умирала надежда. Надежда на то, что этот человек когда-нибудь повзрослеет.
— Я превратилась в «тетку», потому что тащу на себе быт и пытаюсь выжить на декретные, пока ты играешь в благородного рыцаря на стороне, — медленно произнесла она. — Ты не на двух работах пашешь, Витя. Ты просто создаешь видимость бурной деятельности. Твои «шабашки» уходят на обслуживание твоей машины и твоих комплексов. А мы живем на мою зарплату, которую я откладывала полгода. И теперь ты забрал у нас последнее — мобильность.
Она с трудом поднялась со стула. Спину прострелило острой болью, но она даже не поморщилась. Ей нужно было встать, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Знаешь, что самое страшное? — спросила она, глядя, как он нервно теребит край футболки. — Ты даже сейчас не понимаешь, что натворил. Ты искренне веришь, что прав. Ты думаешь, что полный бак для Марины важнее, чем то, что меня тошнило в автобусе. Для тебя её комфорт — это приоритет высшего уровня. А мои проблемы — это «бабские капризы». Ты расставил приоритеты, Витя. Очень четко и однозначно.
— Ой, всё! — Виктор махнул рукой и направился к выходу из кухни. — Я не собираюсь слушать этот бред. Пойду телевизор посмотрю. Успокоишься — приходи, поговорим. А машину я заберу через неделю. Ничего с тобой не случится, походишь пешком. Врачи говорят, беременным полезно гулять.
Он бросил эту фразу через плечо, как кость собаке, уверенный, что разговор окончен. Уверенный, что она проглотит, поплачет в подушку и смирится, как смирялась всегда. Он даже не подозревал, что этот «полезный совет» стал последней каплей, переполнившей чашу терпения, которая и так уже трещала по швам.
Ольга осталась стоять посреди кухни. В животе снова заворочался ребенок, но теперь его движения не вызывали страха. Они вызывали злость. Холодную, расчетливую злость самки, которая поняла, что самец рядом — не защитник, а угроза. Угроза ресурсам, угроза спокойствию, угроза жизни. И эту угрозу нужно было устранить. Немедленно.
Ольга медленно выдохнула, чувствуя, как внутри неё, вместо привычной мягкости и уступчивости, натягивается звенящая, холодная струна. Она прошла в гостиную. Виктор лежал на диване, закинув ноги на подлокотник, и бездумно щелкал пультом, переключая каналы. На экране мелькали новости, реклама, какие-то глупые ситкомы. Ему было комфортно. Ему было тепло. Он чувствовал себя героем, вернувшимся с войны, где он всех спас и теперь имел полное право на отдых.
Она подошла к телевизору и выдернула шнур из розетки. Экран погас, погрузив комнату в серый полумрак.
— Ты чего творишь? — Виктор подскочил, мгновенно переходя от расслабленности к агрессии. — Совсем крыша поехала на фоне гормонов? Включи обратно!
— Вставай, — тихо сказала Ольга. Голос её не дрожал, он был сухим и шершавым, как наждачная бумага. — Вставай и собирай вещи.
Виктор замер, недоуменно моргая. Он ожидал скандала, криков, битья посуды — всего того, что можно было бы списать на «бабскую истерику» и благородно простить. Но он не ожидал этого ледяного спокойствия.
— Какие вещи? Оля, ты бредишь? Куда я пойду на ночь глядя?
— Туда, где тебя ценят, — она кивнула на дверь. — К Марине. К детям. К той женщине, чей комфорт ты оплачиваешь из нашего кармана. Ты же сам сказал: там семья, там живые люди. А здесь — только «вечно недовольная тетка» и, как ты выразился, «хомячок» в животе. Я освобождаю тебя от этого груза.
Виктор нервно хохотнул, пытаясь перевести всё в шутку, но смех вышел жалким и скомканным.
— Оль, ну хватит цирка. Ну, перегнул я палку, с кем не бывает. Ну, хочешь, я завтра цветы куплю? Или торт? Давай не будем устраивать драму на ровном месте. Это наша квартира, мы семья...
— Стоп, — Ольга подняла руку, прерывая его поток красноречия. — Давай уточним. Это моя квартира. Купленная моими родителями за два года до того, как ты в ней появился со своим чемоданом носков и алиментами. Ты здесь просто живешь. Пока я это позволяю. А «мы» закончились ровно в тот момент, когда ты решил, что мои отекшие ноги и риск гипоксии — это допустимая цена за улыбку твоей бывшей.
Лицо Виктора вытянулось. Он начал понимать, что это не блеф. Что уютный мир, в котором он так ловко устроился, рушится прямо сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — прошептал он, и в его голосе прорезался страх. Не за семью, а за себя. За свою теплую постель, за вкусные ужины, за устроенный быт. — Из-за машины? Из-за куска железа? Ты серьезно разрушишь брак из-за такой мелочи?
— Я разрушаю не брак, Витя. Я убираю из своей жизни паразита, — отчеканила Ольга. Она подошла к шкафу, рывком открыла дверцу и вытащила с верхней полки его старую спортивную сумку. Швырнула её ему в ноги. — У тебя есть десять минут. Бери только самое необходимое. Остальное заберешь потом, когда я сменю замки.
Виктор стоял, глядя на пустую сумку, как на приговор. Его лицо начало наливаться краской гнева.
— Да ты ненормальная! Ты больная! Кому ты нужна будешь с прицепом? Думаешь, легко сейчас одной? Я о тебе заботился! Я деньги в дом носил! А ты... Ты просто эгоистичная стерва, которая не может простить мужику его прошлое!
— Время пошло, — Ольга демонстративно посмотрела на настенные часы. — Девять минут.
Он начал метаться по комнате, хватая вещи без разбора. Футболки, джинсы, зарядка для телефона. Он запихивал их в сумку, бормоча проклятия, называя её сумасшедшей, неблагодарной, жалкой. Ольга стояла в дверях, придерживая поясницу, и молча наблюдала за этой агонией. Ей не было больно. Ей было противно, словно она смотрела на таракана, бегающего по чистой кухне.
Когда сумка была набита, Виктор выпрямился, тяжело дыша. Он попытался напоследок сохранить хоть каплю достоинства.
— Ты пожалеешь, Ольга. Ты приползешь ко мне, когда родишь и поймешь, что такое одной с младенцем. Но я не вернусь. Слышишь? Я не вернусь к женщине, которая ставит мне ультиматумы!
— Я очень на это надеюсь, — кивнула она. — Ключи.
Виктор злобно вытащил связку из кармана и швырнул её на пол. Металл звякнул о ламинат. Он ждал, что она нагнется. Что унизится. Но Ольга даже не пошевелилась.
— Подними и положи на тумбочку, — сказала она тихо. — Иначе я вызову наряд и скажу, что ты угрожаешь беременной жене физической расправой. Поверь, мне поверят быстрее.
Виктор скрипнул зубами так, что звук был слышен в тишине прихожей. Он наклонился, поднял ключи и с силой ударил ими по деревянной поверхности тумбы, оставив вмятину.
— Будь ты проклята, — выплюнул он ей в лицо, хватая сумку. — Живи одна в своей норе.
Он распахнул входную дверь. В подъезде было темно и пахло сыростью. Лифт не работал — Ольга знала это, она сама поднималась пешком на пятый этаж.
— Витя, — окликнула она его в спину, когда он уже переступил порог.
Он обернулся, надеясь увидеть слезы, раскаяние, надежду.
— Что?
— Ты сказал, беременным полезно гулять? Врачи рекомендуют? — Ольга криво усмехнулась. — Так вот, мужчинам, которые потеряли берега, тоже полезно проветриться. Автобусы уже не ходят. Такси для тебя, наверное, дорого — ты же все деньги на бензин Марине спустил. Так что иди пешком. Тут недалеко. Километров десять. Как раз подумаешь о приоритетах.
— Стерва! — заорал он, и эхо разнеслось по лестничной клетке.
Ольга захлопнула дверь прямо перед его носом. Щелкнул замок. Затем второй. Она провернула задвижку «ночной сторож».
В квартире повисла тишина. Та самая, без истерик и хлопанья дверьми, о которой он так мечтал. Только теперь эта тишина принадлежала ей. Ольга прислонилась спиной к холодному металлу двери и медленно сползла на пол, вытянув гудящие ноги.
Ребенок внутри успокоился. Словно понял, что источник раздражения исчез, что больше нет этого фальшивого голоса, этой чужой, давящей энергетики.
Ольга положила руку на живот и впервые за вечер глубоко, полноценно вдохнула. Ей предстояло одной растить сына, платить за квартиру и решать тысячи проблем. Но сейчас, сидя на полу в прихожей, она чувствовала себя абсолютно счастливой. Потому что больше никто не заставит её чувствовать себя пассажиром в собственной жизни.
— Ничего, малыш, — прошептала она в тишину. — Прорвемся. Зато теперь в автобусе нам точно никто не будет мешать.
Где-то далеко на улице завыла собака, а потом послышался звук удаляющихся шагов по мокрому асфальту. Виктор уходил в туман, в свою идеальную жизнь, пешком, как и полагается настоящему рыцарю, отдавшему коня прекрасной даме. А Ольга осталась дома. В своем доме…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ