Техника, допуски, боевое дежурство — это важно. Но есть ещё одна сторона службы, о которой редко говорят в учебниках и мемуарах. Обыденная, повседневная, негероическая. Та, из которой на самом деле и состоит армейская жизнь.
Быт.
Где ты спишь. Что ты ешь. Как моешься. Чем болеешь. Как справляешь нужду. Как борешься со вшами.
Без быта нет солдата. Без быта нет победы. Потому что солдат — не терминатор. Он устаёт, он хочет есть, он мёрзнет, он болеет. И если не накормить, не обогреть, не дать отдохнуть — никакая самая современная техника не поможет.
В этой главе я расскажу о быте связистов в ППД аэропорта «Северный». О том, как мы жили, что ели, как боролись с грязью, болезнями и паразитами. Без прикрас. Без ложного героизма. Просто — как было.
Палатки: наш дом на полгода
ППД — пункт постоянной дислокации — располагалcя на территории аэропорта «Северный». Огороженная бетонным забором площадка в несколько гектаров. Пустырь, несколько уцелевших зданий, разбитые ангары. И — палатки.
Армейские палатки. Двадцатиместные. Брезентовые, с деревянными стойками. Снаружи — защитный зелёный цвет. Внутри — серый полумрак, даже днём.
В таких палатках мы и жили.
Батальон связи занимал несколько палаток. СУС (стационарный узел связи) — в одной, ПУС (передвижной) — в другой. Офицерская палатка — отдельно. Палатка-столовая — отдельно. Медпункт, каптёрка, комната досуга — тоже отдельно.
Внутри палатки — железные кровати. В два яруса, потому что места мало. Тумбочки между кроватями. Посередине — проход. В торце — печка-буржуйка.
На кроватях — тонкие матрасы, подушки, одеяла. Серое казённое бельё. Не первой свежести, но чистое (по крайней мере, поначалу).
Пахло в палатке всем сразу: брезентом, потом, махоркой, соляркой от генератора, иногда — горелой проводкой. И — неизменный запах сырости. Палатка не спасала от влаги. По утрам брезент покрывался конденсатом. Капли падали на лицо, на одеяло, на пол.
Но это был наш дом. Другого не было.
Обустройство быта: стройка без конца
Когда мы только приехали в ППД, палатки были пустыми. Голые стены, голый земляной пол, кровати — и всё.
Первые недели мы занимались обустройством.
Таскали доски, стелили деревянные полы. Чтобы не по земле ходить, чтобы не в грязи.
Ставили печки-буржуйки. Прилаживали трубы, чтобы дым уходил, а не в палатку.
Проводили электричество. Кабели от дизель-генератора к палаткам. Лампочки под потолком. Розетки — по две на палатку, не больше.
Мастерили стеллажи для имущества. Вешалки для формы. Умывальники на улице — из бочек и труб.
Всё это — своими руками. Без помощи гражданских строителей. Солдаты таскали, пилили, строгали, сколачивали.
Мы вкалывали от подъёма до отбоя. Спина болела, руки не разгибались. Но палатка становилась жилой.
Потом — отсыпка щебёнкой дорожек между палатками. Чтобы не месить грязь в распутицу. Щебень таскали в вёдрах, на носилках. Рассыпали, ровняли, утрамбовывали.
Потом — оборудование комнаты досуга. Телевизор (квадратный старый, ловил один канал РТР), скамейки, стол для настольных игр.
Потом — строили туалет. Деревяный сарай будка с дырами в полу на 20 «посадочных» мест. За будкой — выгребная яма. Воняло невыносимо. Но лучше, чем в чистом поле.
Стройка не кончалась никогда. Только закончили одно — начиналось другое. Так и жили: связисты днём, строители вечером.
Питание: от рая до ада
В Екатеринбурге, в батальоне связи, столовая была шикарной. Два первых блюда, выбор котлет или сосисок, добрые тётки на раздаче. Рай.
В Грозном рай закончился.
Палатка-столовая. Длинные столы, деревянные скамейки. На раздаче — солдаты из наряда по кухне. Никаких тёток. Готовят — тоже солдаты, под руководством прапорщика Тагира.
Еда была... съедобной. Не более того.
Каша — «болты» или «сечка». Часто с комками. Иногда — с песком (крупу плохо промывали). Суп — баланда. Мясо — раз в день, маленькими кусочками. Чай — сладкий.
Обед — главный приём пищи. На завтрак и ужин — остатки обеда, разогретые или холодные.
Но главной проблемой было не качество, а отравления.
Однажды Тагир сварил суп из испорченной тушёнки. Отравился весь батальон. Температура, тошнота, понос. Туалет был забит до отказа. Люди сидели под кустами.
Всем было плохо, но отлежаться в палатке пару дней было нельзя. Нужно было работать. Пили кипяток, кому повезло, глотал таблетки активированного угля, если досталось. Офицеры ходили зелёные, материли Тагира на чём свет стоит.
Тагира, говорят, наказали. Но суп исправлять не научили.
После этого случая перед каждым обедом мы дезинфицировали руки в специальном растворе. Стоял таз с мутной жидкостью, макали пальцы, потом — за стол.
Помогло ли это от отравлений? Не знаю. Больше массовых не было. Но привычка макать руки в раствор осталась.
Вода и гигиена
С водой в ППД была большая проблема.
Своей скважины не было. Воду привозили в бочках — откуда-то из города, из уцелевших коммуникаций. Хранили в больших баках. Хлорировали — кидали таблетки, чтобы обеззаразить.
Вода была мутная, с запахом хлорки. Пить её без кипячения — рискованно. Поэтому мы пили чай. Кипяток — из бака, который грели на печке. Или с помощью буль-булятора.
Умываться — холодной водой из бака. Мыться — раз в неделю, в бане. Баня — одно название. Палатка с трубами под потолком, идущими от большого бака, подогреваемого костром. Вода слегка подогретая стекает сверху. Струй 20. Перегородок нет.
Мылись редко, по субботам. Если была вода. Если
Мыло — солдатское, серое, пахло чем-то химическим. Мочалок — Не было.
После бани — чистота, лёгкость, почти гражданское ощущение. Длилось до утра.
Вши: битва с «БТРами»
Отдельная песня — бельевые вши.
Они появились ещё в эшелоне по дороге на юг. Откуда взялись — не знаю. Может, от других частей, которые ехали до нас. Может, от контрактников. Может, из грязных вагонов.
Звали мы их «БТРы». Потому что передвигались быстро и десант не высаживали.
Вши жили в швах одежды, в складках белья, в матрасах. Кусались — невыносимо. Чесались мы круглосуточно.
Медик устроил осмотр. Велел всем снять нижнее бельё. Проверял швы. Тех, у кого находил вшей или гнид (яйца вшей), заставлял обрабатывать.
Мне повезло — вшей не нашли. Но трусы признали «подозрительными». То ли гниды остались после утюга, то ли что-то ещё. Я не стал рисковать. Выбросил трусы в окно — на всём ходу, под стук колёс.
Второй комплект — тоже. Остался без трусов. В Чечне летом — нормально. А вот осенью и зимой — холодно.
Потом я купил трусы в военторге. Но осадок остался. «БТРы» мы победили — утюгами, кипятком, хлоркой. В ППД было ещё пару вспышек «педикулёза» или как там называют эту заразу. Память о них — навсегда. По истечении 25 лет, когда что-то чешется, я рефлекторно отгибаю одежду и начинаю проверять швы. Потом уже осознаю, что взяться то вшам не откуда. Из памяти это мерзкое ощущение ничем не вытравишь, рефлекс на поиск вшей остался на уровне инстинкта.
Холод, жара и артобстрелы
Погода в Чечне — контрастная.
Летом — жара под сорок градусов. В палатке — духота, даже с открытыми полами. Монитор АРМа греется, УПС гудит, дизель-генератор тарахтит где-то рядом. Пот градом. Форма мокрая за пять минут.
Осенью и зимой — холодно. Ночью температура падает до минус пятнадцати. Палатка не держит тепло. Буржуйка топится только ночью, для экономии. Дрова — брёвна, пилишь, колешь, таскаешь.
Я был истопником. Знаю, почём фунт дров.
Но самое тяжёлое впечатление — артобстрелы.
Каждый вечер, ровно в 23.00, начиналась артподготовка. Наши гаубицы и миномёты били по городу. Боевики отвечали — иногда.
Грохот стоял такой, что земля дрожала. Палатка ходила ходуном. Звеня миски на столах. Со стеллажей падали каски.
Первое время спать при такой канонаде было невозможно. Но усталость брала своё. Через неделю я спал как убитый, даже когда рядом рвались снаряды.
Привык. Страх прошёл. Осталось глухое раздражение: «Ну, опять стреляют, дайте поспать».
Уже будучи на гражданке, ложась спать, я удивлялся: «А что наши то не стреляют?». Первое время становилось даже неуютно, а порой и страшно.
Одна история о грязи
Чеченская грязь — это нечто особенное.
Пыль там — не песок, не земля, а нечто среднее между цементом и пеплом. Сухая — поднимается облаками, лезет в глаза, в нос, в аппаратуру.
Мокрая — превращается в липкую, скользкую жижу. Ходить по ней невозможно — ноги разъезжаются. Сапоги вязнут по щиколотку.
Мы боролись с грязью постоянно. Насыпали щебень, стелили доски, мыли сапоги в специальных ваннах у входа в палатку. Но грязь была везде. На полу, на кроватях, на стульях, на аппаратуре.
Однажды я поскользнулся на мокрой дорожке, упал, вымазался с ног до головы. Пошёл в палатку переодеваться. Дорогой снова поскользнулся — опять упал.
Стоял посреди ППД, весь в чёрной грязи, и громко матерился. Дэн подошёл, увидел, заржал.
— Ты чё, под местность мимикрируешь? В грязь вживаешься?
— Иди ты, — ответил я.
Но Ден помог. Отвёл в палатку, подал сухие штаны. Где он их взял? Подмены то у нас никогда не было. Да! Друзья — они такие.