Дочь выгрузила чемодан из багажника и поставила его на дорожку из жёлтой плитки.
– Мам, тут сосны. Ты чувствуешь?
Нина Павловна чувствовала. Сосны пахли смолой и нагретой корой, и ещё чем-то сладковатым, похожим на детский леденец. Она стояла у входа в пансионат «Сосновый берег» и смотрела на трёхэтажное здание с широкими балконами. На одном из балконов сушилось полотенце. На другом кто-то оставил книгу корешком вверх.
– Красиво, – сказала Нина Павловна.
– Вот видишь. А ты не хотела ехать.
Алла закрыла машину, подхватила чемодан и пошла к крыльцу. Нина Павловна шла за ней, придерживая сумочку локтем. Сумочка была старая, кожаная, с медной застёжкой, которая иногда заедала. Алла не раз предлагала купить новую. Нина Павловна отказывалась.
Внутри пахло свежей краской и чуть-чуть хлоркой. На стойке регистрации стояла ваза с искусственными ромашками. Девушка-администратор улыбнулась так, будто ждала их неделю.
– Комарова Нина Павловна?
– Да.
– Второй этаж, двести третий номер. Завтрак с восьми до десяти, обед с часу до трёх, ужин с шести до восьми. Бассейн работает до девяти вечера.
Алла кивала и запоминала. Нина Павловна не слушала. Она смотрела на коридор за стойкой, где висели акварели с видами озера, и думала о том, что месяц – это очень долго.
Номер оказался маленьким, но чистым. Кровать застелена голубым покрывалом. На тумбочке лампа с абажуром из ткани. Окно выходило на сосны, и сквозь открытую форточку тянуло вечерним воздухом.
Алла поставила чемодан, открыла его, начала раскладывать вещи по полкам шкафа.
– Здесь хорошо, мам. Тебе нужно отдохнуть. После операции три месяца прошло, а ты всё бегаешь как заведённая.
– Я не бегаю.
– Ты в прошлую субботу пол мыла на коленях.
– А как его ещё мыть.
Алла повесила халат на крючок у двери. Светло-серый, махровый, Нина Павловна его не любила, но Алла настояла.
– Швабру я тебе купила. Стоит в углу за холодильником.
Нина Павловна села на кровать. Матрас был жёсткий, ортопедический. Колено привычно заныло, потом отпустило.
– Алла.
– Что?
– Месяц – это много.
– Мам, мы обсуждали. Путёвка оплачена. Здесь процедуры, физиотерапия, бассейн. Тебе врач сказал: разрабатывать сустав.
– Я могу дома разрабатывать.
– Дома ты будешь варить борщ и мыть пол на коленях.
Нина Павловна не нашла, что ответить. Потому что это было правдой.
Алла уехала в семь вечера. Обняла на крыльце, пахнула духами и шампунем, сказала «звони каждый день» и села в машину. Нина Павловна стояла, пока красные фонари не скрылись за поворотом. Потом пошла обратно в здание.
В столовой было немноголюдно. Пятнадцать-двадцать человек, в основном женщины её возраста, несколько пар помоложе, один мужчина с тростью у окна. Нина Павловна взяла поднос, встала в очередь. На раздаче давали гречку с котлетой, салат из свежих овощей и компот.
Она села за свободный столик у стены. Развернула салфетку. Попробовала гречку. Гречка была рассыпчатая, но безвкусная, как бывает в столовых, где солят осторожно.
И тогда она его увидела.
Он вошёл через боковую дверь, ту, что вела из коридора с процедурными кабинетами. Высокий. Чуть ссутулившийся. Седые волосы коротко стрижены. Лицо загорелое, в глубоких морщинах, но скулы те же, и подбородок тот же, и манера поворачивать голову чуть влево, прежде чем посмотреть прямо.
Геннадий.
Нина Павловна положила вилку. Не потому, что решила. Просто пальцы разжались сами.
Он взял поднос, получил свою порцию, развернулся к залу и пошёл к свободному месту. Шёл медленно, слегка припадая на правую ногу. Не увидел её. Сел через два столика, спиной.
Нина Павловна смотрела на его затылок. На воротник светлой рубашки. На руку, которая держала ложку. Рука была крупная, с широкими пальцами. Сорок лет назад эта рука лежала на её плече, когда они стояли на набережной в Саратове и смотрели, как баржа уходит вниз по Волге.
Она встала, забрала поднос и вышла из столовой, не доев.
В номере Нина Павловна села на кровать и долго смотрела в окно. Сосны темнели. Небо за ними стало фиолетовым, потом почти чёрным. Где-то далеко, за территорией пансионата, лаяла собака.
Она достала телефон. Набрала Аллу. Три гудка.
– Мам? Ты уже поужинала?
– Да.
– Как номер? Удобно?
– Удобно.
– Ну вот, а ты боялась. Завтра сходи в бассейн обязательно. И на процедуры запишись, там на первом этаже кабинет.
– Хорошо.
– Мам, ты чего такая?
– Какая?
– Тихая.
– Устала с дороги.
– Ну отдыхай. Позвоню утром.
Нина Павловна положила телефон на тумбочку. Экран погас. Лампа с тканевым абажуром бросала круг тёплого света на голубое покрывало.
Она не собиралась рассказывать Алле про Геннадия. Не потому что это была тайна. Алла знала, что мать когда-то была помолвлена до отца. Знала в общих чертах: был жених, не сложилось, потом появился папа. Подробностей не спрашивала, а Нина Павловна не предлагала.
Подробности были простые.
В восемьдесят четвёртом году Нине было двадцать три. Она работала лаборанткой в НИИ пищевой промышленности. Геннадий работал инженером на заводе «Серп и молот», не в Москве, а в Саратове, куда Нину отправили на полгода по распределению. Он был старше на шесть лет, спокойный, основательный. Говорил мало, но когда говорил, слова ложились точно, как кирпичи. У него были руки мастерового человека и привычка перед важным разговором прикрывать глаза на секунду, будто собираясь с мыслями.
Они встречались четыре месяца. Он сделал предложение в ноябре, в день, когда выпал первый снег. Нина сказала «да» не раздумывая.
А через неделю пришло письмо от матери из Тулы. Мать писала, что отцу стало хуже, что нужно возвращаться, что распределение можно пересмотреть, если написать заявление. И ещё мать писала, что нашла для Нины «хорошего человека» – Виктора Комарова, инженера-строителя, тульского, надёжного, с квартирой.
Нина вернулась в Тулу. Написала Геннадию письмо. Длинное, на четырёх страницах, с объяснениями про отца, про мать, про долг. Геннадий не ответил. Ни через неделю, ни через месяц, ни через год.
В восемьдесят пятом Нина вышла за Виктора. Родила Аллу в восемьдесят седьмом. Прожила с Виктором тридцать один год, до его инфаркта в две тысячи шестнадцатом. Тридцать один год – это много. Достаточно, чтобы забыть. Или решить, что забыла.
Утром Нина Павловна проснулась рано, в шесть. За окном было серо и тихо. Роса на траве. Сосны стояли неподвижно, как нарисованные.
Она оделась, спустилась в холл. Пусто. Только уборщица водила шваброй по плитке у входа. Нина Павловна вышла на крыльцо, постояла. Воздух был прохладный и влажный, пах землёй и хвоей.
Она решила, что будет избегать его. Пансионат небольшой, но достаточный, чтобы не пересекаться, если специально стараться. Завтракать рано, обедать поздно, вечером сидеть в номере. Месяц пройдёт. Она уедет.
План продержался до обеда.
В двенадцать тридцать она пришла в физиотерапевтический кабинет на первом этаже. Медсестра Валентина, полная женщина с добрым лицом, уложила её на кушетку и подключила аппарат для магнитотерапии.
– Коленочка левая?
– Левая.
– Эндопротезирование было?
– Да, в феврале.
– Ну, здесь разработаем. У нас хороший аппарат, новый. Полежите двадцать минут.
Нина Павловна лежала, чувствуя лёгкое тепло на колене, и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещинкой в углу, похожей на молнию.
Дверь открылась.
– Геннадий Аркадьевич, заходите, ваша очередь после Нины Павловны. Посидите пока в коридоре.
– Хорошо, – сказал голос.
Этот голос. Ниже, чем раньше, с лёгкой хрипотцой. Но интонация та же. Спокойная, ровная, без нажима.
Нина Павловна закрыла глаза. Аппарат гудел. Тепло на колене стало казаться слишком горячим, хотя ничего не изменилось.
Через двадцать минут Валентина сняла датчики.
– Всё, голубушка. Завтра в это же время.
Нина Павловна встала, одёрнула брюки, взяла сумочку с крючка у двери. Вышла в коридор.
Он сидел на банкетке у стены. Руки сложены на коленях. Увидел её. Замер на полсекунды. Потом встал.
– Нина?
Она остановилась. Пол под ногами был гладкий, линолеум цвета топлёного молока.
– Здравствуй, Геннадий.
Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Сорок лет – это много. Лицо другое, фигура другая, голос другой. Но глаза. Глаза были те же. Серые, с тёмным ободком, внимательные.
– Ты здесь… отдыхаешь?
– Дочь привезла. После операции.
– А. Понятно.
Пауза. Где-то за стеной работал аппарат, и гудение просачивалось через дверь.
– А ты?
– Спина, – сказал он. – Грыжа. Посоветовали этот пансионат.
– Понятно.
Ещё пауза. Валентина выглянула из кабинета.
– Геннадий Аркадьевич, проходите.
Он кивнул. Посмотрел на Нину Павловну так, будто хотел что-то добавить. Не добавил. Пошёл в кабинет.
Нина Павловна поднялась в номер. Села на кровать. Потом встала, подошла к окну, открыла форточку. Потом закрыла. Потом снова открыла.
Она позвонила Алле.
– Мам, ну как? Была на процедурах?
– Была.
– И как?
– Нормально. Магнитотерапия. Двадцать минут.
– Отлично. А в бассейн ходила?
– Ещё нет.
– Мам, сходи. Для сустава полезно.
– Схожу.
– Ты опять тихая.
– Я всегда тихая.
– Нет, не всегда. Когда ты готовишь, ты разговариваешь с кастрюлями.
Нина Павловна почти улыбнулась.
– Здесь нет кастрюль.
– Ну вот. Отдыхай тогда от кастрюль.
Алла засмеялась и попрощалась. Нина Павловна положила телефон. Медная застёжка сумочки отбросила солнечный зайчик на стену. Маленький, яркий, подрагивающий.
Она могла бы не ходить в столовую. Могла бы сказаться нездоровой, попросить принести еду в номер. Но это было бы глупо. Ей шестьдесят четыре года, ему семьдесят. Два пожилых человека в пансионате. Ничего особенного. Ничего страшного.
На ужин Нина Павловна пришла без пяти шесть. Взяла поднос. Рисовая каша, куриная грудка, чай. Села за столик у окна.
Он появился через десять минут. С подносом, медленно, припадая на правую ногу. Огляделся. Увидел её. Прошёл мимо двух свободных столиков и остановился напротив.
– Можно?
Она могла сказать «занято». Могла промолчать, и он бы ушёл. Вместо этого кивнула.
Он сел. Положил салфетку на колени. Аккуратно, ровно, расправив углы. Эта привычка тоже осталась.
– Ты мало изменилась, – сказал он.
– Неправда.
– Глаза те же.
Она не ответила. Отпила чай. Чай был горячий, чуть горьковатый, с лёгким привкусом мяты.
– Ты в Туле живёшь? – спросил он.
– В Туле. А ты?
– В Саратове. Так и остался.
– На заводе?
– Завод закрыли в девяносто третьем. Потом работал на частников. Строил коттеджи. Потом вышел на пенсию.
Он говорил спокойно, будто рассказывал о ком-то другом. Нина Павловна слушала и одновременно не слушала. Она думала о том, что его голос стал ниже, что руки стали суше, что на безымянном пальце левой руки нет кольца.
– Ты был женат? – спросила она раньше, чем успела остановить себя.
– Был. Двенадцать лет. Развелись в девяносто шестом.
– Дети?
– Сын. Живёт в Москве. Программист.
Она кивнула. Он посмотрел на неё.
– А ты?
– Была замужем. Тридцать один год. Муж умер.
– Дети?
– Дочь. Алла. Это она меня сюда привезла.
Он снова помолчал. Ложка в его руке не двигалась.
– Мне жаль, – сказал он.
– О чём?
– Про мужа.
– Спасибо.
Пауза растянулась. За окном столовой сосны качались от ветра. Их тени ложились на белую скатерть длинными полосами.
Нина Павловна доела грудку. Промокнула губы салфеткой.
– Мне пора, – сказала она.
– Нина.
Она остановилась с подносом в руках.
– Я получил то письмо, – сказал он. – В восемьдесят четвёртом.
Она поставила поднос обратно на стол. Не потому что хотела сесть. Просто руки стали ненадёжными.
– Ты не ответил.
– Нет.
– Почему?
Он посмотрел на свои руки. На широкие пальцы. На костяшки, покрытые пигментными пятнами.
– Потому что ты приняла решение. И я не хотел его усложнять.
Нина Павловна взяла поднос и ушла. На этот раз ноги несли сами, быстро, мимо стойки с искусственными ромашками, мимо акварелей с озером, вверх по лестнице, в номер.
Села на кровать. Руки дрожали. Не сильно, но заметно. Она сцепила пальцы и прижала их к коленям.
Он не хотел усложнять.
Сорок лет она думала, что он обиделся. Что замолчал от злости, от оскорблённой гордости. Что она причинила ему боль, и молчание было его ответом, его местью, его стеной. Она выстроила целую историю на этом молчании. Историю, в которой она виновата, а он – жертва.
А он просто отпустил.
Нина Павловна достала из сумочки бумажный носовой платок, промокнула глаза. Убрала платок. Открыла форточку. Сосны шумели тише, чем вчера, или ей так казалось.
На следующий день она пришла на физиотерапию в то же время. Геннадий снова ждал в коридоре. Они поздоровались кивком. Она прошла в кабинет, легла на кушетку. Валентина подключила аппарат.
– Нина Павловна, вы водичку пейте. Литра полтора в день. Для суставов очень важно.
– Хорошо.
– И в бассейн бы вам. Вода у нас тёплая, двадцать восемь градусов.
– Я подумаю.
Двадцать минут. Гудение аппарата. Трещинка-молния на потолке. И знание, что он сидит за дверью.
После процедуры она вышла. Он встал с банкетки.
– Нина, можно тебя на минуту?
Она остановилась.
– Я вчера, наверное, не так сказал. Про письмо.
– Ты сказал понятно.
– Нет. Я сказал так, будто мне было всё равно. А мне не было всё равно.
Она стояла. Он стоял. Коридор был пуст. За стеной гудел аппарат.
– Я неделю не мог работать, – сказал он. – Мастер отправил меня домой. Сказал: «Аркадьич, ты или руку себе отрежешь, или кому-то другому».
– Зачем ты мне это говоришь?
– Потому что ты сорок лет думала, что мне было легко.
Она сглотнула. В горле стало тесно.
– Я не думала, что тебе было легко.
– Тогда что ты думала?
– Что ты меня возненавидел.
Он ничего не сказал. Просто покачал головой. Медленно, один раз.
Она развернулась и пошла к лестнице. Колено заныло на второй ступеньке. Она схватилась за перила, остановилась, переждала. Поднялась дальше.
Вечером позвонила Алла.
– Мам, как день?
– Хорошо.
– Процедуры?
– Была.
– Бассейн?
– Завтра.
– Мам, ты обещала!
– Я обещала – «схожу». Не обещала – «сегодня».
Алла фыркнула. Нина Павловна услышала на фоне голос зятя и звон посуды.
– Ладно, завтра так завтра. Мам, я тебе фотографии кину. Мы балкон покрасили.
– Хорошо.
Она хотела рассказать. Слова стояли у горла, как пробка. «Здесь Геннадий. Тот самый. Помнишь, я говорила, был жених до папы». Но не сказала. Потому что тогда Алла начнёт спрашивать. А Нина Павловна ещё не знала, что отвечать.
На третий день она пошла в бассейн.
Бассейн был небольшой, пятнадцать метров, с голубой подсветкой и запахом хлорки, который здесь казался мягче, чем в городских бассейнах. Вода была тёплая, как обещала Валентина. Нина Павловна надела купальник, тот, который Алла заставила взять, синий, с высокой спинкой. Спустилась по лесенке. Вода обняла колено, и боль отступила, как будто кто-то убрал ладонь с нерва.
Она проплыла три дорожки. Медленно, брассом, как учили когда-то в школе. На четвёртой дорожке увидела его.
Геннадий стоял у бортика на мелкой стороне. Вода ему была по пояс. Он делал упражнения для спины, которые, видимо, назначил врач: повороты, наклоны, вытягивание рук.
Она доплыла до стенки, остановилась. Он заметил.
– Привет, – сказал он.
– Привет.
Вода между ними была прозрачная. На дне бассейна лежали голубые тени от ламп.
– Колено? – спросил он.
– Да. А у тебя спина.
– Спина.
Они помолчали. Где-то за стеклянной перегородкой бассейна виднелась комната отдыха, и там две женщины в халатах пили чай из пластиковых стаканчиков.
– Нина, – сказал он, и голос его стал тише. – Я не хочу портить тебе отдых. Если тебе неприятно, я буду ходить в другое время.
– Не надо.
– Точно?
– Точно.
Он кивнул и продолжил свои упражнения. Нина Павловна развернулась и поплыла обратно. Вода была тёплая и держала её так, как не держало больше ничто.
На четвёртый день они обедали вместе. Это получилось само. Она пришла в столовую, он уже сидел. Увидел, приподнял руку. Она подошла.
Они ели молча. Щи, пюре с рыбой, компот из сухофруктов. Обычная столовская еда, от которой не бывает ни радости, ни разочарования.
– Ты кем работала? – спросил он, когда она отодвинула тарелку.
– Лаборанткой. Потом технологом. Потом начальником лаборатории на хлебокомбинате. Тридцать шесть лет.
– Нравилось?
– Да. Мне нравился запах хлеба. И нравилось, когда рецептура сходилась.
Он чуть улыбнулся. Улыбка была короткой, но настоящей.
– Ты всегда любила, когда вещи сходятся.
– А ты любил, когда они стоят ровно.
– Это правда.
Она посмотрела на него. Он сидел напротив, с прямой спиной, несмотря на грыжу. Рубашка светлая, заправлена. Руки на столе. Ногти коротко подстрижены.
– Геннадий.
– Да.
– Зачем ты мне сказал про письмо? Что не хотел усложнять?
Он не отвёл глаза.
– Потому что это правда.
– Но ведь ты мог написать. Мог позвонить. Мог приехать.
– Мог.
– И?
– И что бы изменилось? Ты написала, что мать просит вернуться. Что отцу плохо. Что есть другой человек. Я прочитал между строк: ты уже решила.
– Я не решила. Я спрашивала.
Он замер. Ложка в его руке замерла.
– Что?
– Я спрашивала, Геннадий. В конце письма. Я написала: «Скажи, что мне делать, и я сделаю».
Тишина. В столовой разговаривали другие люди, но их голоса стали далёкими, как радио в соседней комнате.
– Я не помню этой строчки, – сказал он.
– Она была.
– Нина.
– Что?
– Если она была, я её не увидел. Или не так прочитал. Или… я не знаю.
Он опустил ложку. Положил руки на стол. Пальцы слегка подрагивали. Нина Павловна это заметила.
– Сорок лет, – сказала она. – Сорок лет я думала, что ты прочитал и решил: не стоит.
– А я сорок лет думал, что ты написала, потому что хотела уйти. И просто объясняла почему.
Они сидели друг напротив друга. На столе остывал компот. За окном качались сосны, и длинные тени ползли по белой скатерти.
– Нина Павловна, вы закончили? – подошла сотрудница столовой с подносом.
– Да. Спасибо.
Они вышли из столовой вместе. Пошли по коридору. На стене висела акварель: озеро, лодка, кусочек берега.
– Я хожу гулять вечером, – сказал Геннадий. – Там за корпусом тропинка к озеру. Если хочешь.
– Колено.
– Там пологая тропинка. Я проверял.
Она подумала. Сумочка висела на плече, и медная застёжка привычно давила на ключицу.
– Ладно.
Тропинка действительно была пологой. Широкая, утоптанная, обсаженная низкими кустами шиповника. Шиповник уже отцветал, и на земле лежали бледно-розовые лепестки. Воздух пах водой и чем-то тёплым, травяным.
Озеро открылось за поворотом. Небольшое, круглое, с деревянным причалом, на котором не было лодок. Вода была тёмная и гладкая, как стекло.
Они сели на скамейку у берега. Дерево было тёплым от дневного солнца.
– Красиво, – сказала Нина Павловна.
– Да.
Комар зудел над ухом. Она отмахнулась.
– Геннадий.
– Да.
– Мы ведь не можем это исправить. Сорок лет. Я была замужем. Ты был женат. Дети, внуки. Жизнь прожита.
– Я знаю.
– Тогда зачем мы здесь сидим?
Он помолчал. Озеро отражало верхушки сосен и кусок вечернего неба.
– Потому что сидеть рядом приятно, – сказал он. – И потому что я сорок лет ни с кем не сидел так.
Она не ответила. Но и не встала.
Они просидели до темноты. Не говорили почти ничего. Когда стемнело, он встал первым, подал ей руку. Она приняла. Его ладонь была тёплой и сухой, и пальцы сжали её руку осторожно, без нажима.
Они пошли обратно по тропинке. Шли медленно: она из-за колена, он из-за спины. Два человека с негнущимися частями тела, которые когда-то гнулись легко.
У входа в корпус он остановился.
– Спокойной ночи, Нина.
– Спокойной ночи.
Она поднялась в номер. Разделась. Легла. Матрас был жёсткий, но привычный. Лампа с абажуром мягко светила.
Нина Павловна лежала и думала. Не о том, что было. О том, что есть.
Есть пансионат. Есть месяц. Есть человек, которого она когда-то любила и которого сорок лет считала обиженным и молчаливым, а он оказался ни обиженным, ни молчаливым. Он оказался человеком, который отпустил, потому что прочитал письмо не так, как она его писала.
Одна строчка. «Скажи, что мне делать, и я сделаю». Он её не увидел. Или увидел, но не прочитал как вопрос. А она ждала ответа, который не мог прийти.
И потом тридцать один год. Виктор. Алла. Хлебокомбинат. Новый год с салатом оливье и телевизором. Летний отпуск на даче. Тихая, ровная жизнь. Не плохая. Не несчастная. Просто другая.
На пятый день Алла позвонила утром.
– Мам, ты сегодня какая-то бодрая.
– Почему ты так решила?
– Ты сняла трубку на первом гудке.
– Я рано проснулась.
– И голос у тебя другой. Ты улыбаешься?
– Алла, я не улыбаюсь.
– Ты улыбаешься, я слышу. Мам, что происходит?
Нина Павловна стояла у окна. Сосны. Небо. Тропинка за корпусом.
– Ничего. Просто хорошая погода.
– Мам.
– Что?
– Ты мне не врёшь?
– Аллочка, я в пансионате. Что здесь может случиться.
Алла замолчала. Потом сказала:
– Ладно. Но если что-то не так, ты скажи.
– Скажу.
Нина Павловна положила телефон. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Шестьдесят четыре года. Морщины вокруг глаз. Седина, которую она перестала закрашивать два года назад. Шрам на колене от операции, скрытый под брючиной. Лицо немолодой женщины, которая вчера сидела на скамейке у озера рядом с человеком, рядом с которым ей было спокойно.
Она улыбалась. Алла была права.
Дни пошли. Физиотерапия утром. Бассейн днём. Обед в столовой. Прогулка к озеру вечером.
Они разговаривали. О работе, о детях, о городах, в которых жили. Он рассказал про развод: жена ушла к другому, сын остался с ним, потом уехал в Москву. Она рассказала про Виктора: хороший, надёжный, молчаливый. Не тот, кого любила, но тот, с кем жила.
– Ты его любила? – спросил Геннадий однажды.
Они сидели на скамейке у озера. Вечер был тёплый. Комары не досаждали, потому что накануне прошёл дождь.
– Я его уважала, – сказала Нина Павловна. – И привыкла. И он был хорошим отцом для Аллы.
– Это не ответ.
– Это тот ответ, который есть.
Он кивнул. Не настаивал. Никогда не настаивал. Это она помнила с восемьдесят четвёртого: он никогда не давил.
– А ты? – спросила она. – Жену любил?
– Старался.
– Тоже не ответ.
– Тоже тот, который есть.
Она засмеялась. Тихо, коротко. Он тоже.
На десятый день Алла приехала навестить. Привезла яблоки, домашнее варенье и подозрительность.
– Мам, ты похорошела.
– Это сосны.
– Мам, от сосен не хорошеют. От сосен чихают.
Они сидели в номере. Алла осмотрела комнату, проверила шкаф, заглянула в ванную.
– Чисто. Аккуратно. Мам, ты здесь как дома.
– Здесь хорошо.
Алла села на кровать рядом.
– Мам. Я же вижу.
– Что ты видишь?
– Ты другая. Я десять лет не видела тебя такой. С тех пор как папа…
Она не договорила. Нина Павловна посмотрела на дочь. Алле тридцать девять. Тёмные волосы, собранные в хвост. Глаза Виктора – карие, прямые. Но характер материн.
– Аллочка, здесь Геннадий.
– Какой Геннадий?
– Тот, про которого я рассказывала. Жених до папы.
Алла моргнула. Потом ещё раз.
– Подожди. Тот самый? Из Саратова?
– Да.
– Он здесь? В этом пансионате?
– Да.
– Мам.
– Что?
Алла встала. Прошлась по комнате. Остановилась у окна.
– Вы… общаетесь?
– Мы обедаем вместе. И гуляем вечером.
Алла повернулась.
– Мам, ты серьёзно?
– А что здесь несерьёзного?
– Тебе шестьдесят четыре года!
– Я знаю, сколько мне лет.
– И ему сколько?
– Семьдесят.
Алла села обратно на кровать. Помолчала. Нина Павловна ждала.
– Мам, я не… я не против. Просто неожиданно.
– Для меня тоже.
– Он нормальный?
– Он нормальный.
– А что между вами?
Нина Павловна подумала. Что между ними? Обеды в столовой, где безвкусная гречка. Прогулки по пологой тропинке. Скамейка у озера. Разговоры, в которых больше пауз, чем слов. И ощущение, которое она не могла назвать точно, но которое было похоже на то, как вода в бассейне обнимает больное колено: мягко, тепло и с облегчением.
– Мы разговариваем, – сказала она. – Просто разговариваем.
– Мам.
– Что?
– Ты счастливая.
Нина Павловна открыла рот и закрыла. Медная застёжка на сумочке лежала раскрытой, и она машинально её защёлкнула. Звук был знакомый, короткий, как точка в конце предложения.
Алла уехала вечером. На крыльце обняла крепче, чем в прошлый раз.
– Мам, только пообещай мне одну вещь.
– Какую?
– Не мой пол на коленях. Ни здесь, ни когда вернёшься.
– Обещаю.
Красные фонари скрылись за поворотом. Нина Павловна стояла на крыльце. Воздух пах соснами и вечером. Из столовой доносился звон посуды.
Она спустилась по ступенькам и пошла к тропинке. Медленно, осторожно, придерживая колено. На скамейке у озера сидел Геннадий.
– Дочка уехала? – спросил он.
– Уехала.
– Рассказала ей?
– Да.
Он кивнул. Подвинулся, освобождая место, хотя скамейка была достаточно широкой.
– Что она сказала?
Нина Павловна села. Скамейка была прохладной. Солнце уже ушло за сосны, и озеро потемнело.
– Сказала, что я счастливая.
Он посмотрел на неё.
– А ты?
Она не ответила сразу. Смотрела на озеро. На отражение сосен. На круги от какой-то мелкой рыбы, которая плеснула у берега.
– Я не знаю, – сказала она. – Мне шестьдесят четыре. У меня больное колено, пустая квартира в Туле и привычка разговаривать с кастрюлями. А через двадцать дней я уеду.
– Двадцать дней – это много, – сказал он.
– Двадцать дней – это ничего.
– Для нас – много.
Она повернулась к нему.
– Геннадий.
– Что?
– Зачем ты мне это говоришь?
– Потому что в восемьдесят четвёртом я не ответил на строчку, которую нужно было прочитать. И больше не хочу молчать, когда нужно отвечать.
Она слушала. Озеро было гладким. Комар зудел где-то далеко. Колено не болело – может быть, от тепла скамейки, а может быть, от чего-то другого.
– Я не предлагаю тебе замуж, – сказал он. – И не предлагаю переезжать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я рад, что ты здесь.
Она протянула руку и положила поверх его ладони. Его пальцы дрогнули, потом осторожно сомкнулись вокруг её пальцев.
Они сидели. Озеро темнело. Последние лучи ушли за верхушки сосен. Где-то лаяла собака, та же, что в первый вечер.
Нина Павловна думала о строчке в письме, которое писала сорок лет назад. «Скажи, что мне делать, и я сделаю». Четыре страницы длинных объяснений, а самое важное уместилось в одну строчку. И он её не увидел. Или увидел, но прочитал как прощание. И она прожила целую жизнь в ответ на тишину, которая не была тишиной. Она была ошибкой чтения.
Сорок лет. Одна непрочитанная строчка.
Она сжала его руку чуть крепче. Он сжал в ответ. Так они и сидели, пока не стемнело окончательно и пока фонари вдоль тропинки не включились один за другим, жёлтые и тёплые, как лампа с абажуром в её номере.
А вы когда-нибудь ошибались в том, что думали о человеке? И потом узнавали правду?
А вот ещё одна история с курорта: