– Ну? – голос гостьи срывался, она явно старалась держаться и казаться лишь слегка заинтересованной, да и то, из показной тоски забредшей, но вопрос, заданный ею, волновал её всерьёз и она не могла справиться с собой до конца.
Инге не ответила сразу – знала, если сразу сказать, то эффект будет не такой, не старалась, мол, вовсе, а так брякнула, чтобы оправдать полученное золото.
– Путь тернист твой, дитя, – сказала Ингве медленно, как бы разбирая в кольцах дымовой завесы дотлевающих трав незримую для гостьи судьбу. На самом деле не нужны были ей ни кольца дыма, ни травы, ни заглядки на ладони – всё и без того работало, шептало тёмное слово в самой её голове незримой тенью, и не ошибалось. Но люди, как оказалось, верят охотнее в то, что привычно.
Ингве не знала откуда это пошло. Может быть какая-то первая целительница, не умеющая исцелять настоящей силой, чтобы не выдать своего отчаянья, растерла какие-нибудь корешки в чашке, да подожгла? А может быть, не зная хватит ли собственных сил, перетёрла пару травинок, как лечили прежде?
Но люди верят тому, что видят и вдыхают. Их убеждает трава, свисающая с потолка скудного и захламлённого жилища, но не всегда убеждает слово. А от травы проку нет, Инге из неё отвар готовит да сама пьёт. А так – пыль пылью!
– Тернист и страшен, – продолжила Ингве, – ждут тебя два врага. Две женщины. Одна будет старше тебя, а другая моложе, и вторая придёт тогда, когда ты постареешь.
Инге не творит магию. Голос сказал ей всё. Другой вопрос, что Ингве этого не нужно. Ей нужна правда, чтобы знать что можно сделать, но не для того, кто приходит, а для себя.
Долго и долго рассказывала Ингве о соперницах. Они, откровенно говоря, и правда были, висели двумя гостьями в жизни пришедшей, но это ли удивительно? У какой красавицы нет соперницы?
Ингве же свой труд верно знала. Так всё расписала, что соперницы чуть ли не у порога её дома караулят, да ждут, когда она выйдет. Неудивительно, что гостья, едва не теряя сознание от ужаса, воскликнула:
– Помоги же!
– Помочь? – Ингве взглянула на неё испытующе. – Нет, и не проси, помогать не стану. Там нужны силы тёмные на службу, там и готовиться надо, и не всякое дело взять на себя можно…
– Плачу сколько скажешь! – гостья чуть со скамьи не упала, так рванулась к Ингве.
Замахала руками Ингве. Знала верно – гостья сейчас на всё согласится, а Ингве того и надо.
– Назови цену! Ты знаешь чья я дочь, и знаешь, что в моём доме есть что взять!
Ингве вздохнула:
– Вопрос-то не в том, что взять и сколько, а в том, как жить с этим. Я-то уже стара, сама видишь, мой суд перед богами уже скоро, а как я предстану перед ними с руками по локоть в крови? А?
– А нельзя ли… – гостья нервничала. Она хотела спасения, хотела решения от таинственных соперниц, впрочем, таинственных только для Ингве, потому как про себя гостья уже явно определила кто это. Может и сама подозревала?
– Всё можно, – ободрила Ингве, – только всё цену имеет. И не только в золоте, девочка. На себя надо взять, если очень уж хочется. Самой отвечать перед богами!
Когда Ингве была моложе, она брала на себя и не такое. Брала легко, безо всякой оглядки, а с годами страх пришёл – а ну как ждут её на той стороне? Даром, что для богов старается, не для себя одной – счёт-то страшный! И не все боги милостивы. Одни дают, другие берут, а третьи судят. Опасно Ингве на себе всё держать!
– За всё отвечу… – гостья в ужасе и в исступлении. Она сама не понимала о чём говорит и на что соглашается.
– Не бойся, не страшно это, – Ингве заулыбалась, поднялась со скамьи. Пора было действовать. – Ты приходи ко мне через две луны, я тебе дам кое-что… только смотри, кому обмолвишься, тебе же беда и выйдет!
Упорхнула гостья. Напуганно-счастливой птицей растворилась, только по полу прошуршали её ткани.
– Чего прячешься по углам? – спросила Ингве, безошибочно угадав присутствие тоненькой девчонки. Давно её почуяла, да ругаться не собиралась – это хорошо, когда смена подрастает. Хорошо даже тогда, когда любопытствует. Только девчонка на саму Ингве не похожа, в честь и добродетель играет. А сдались они кому?
Зашумело, задвигалось, выскользнула из тёмного угла и Айна, потупилась, голову опустила.
– Подслушивала? – засмеялась Ингве, но без злости, по-доброму. – перенимай! После пары-тройки лет на смену мне встанешь.
Айна вскинула голову, затем сказала куда резче, чем, наверное, и сама планировала:
– Не стану.
Ингве только усмехнулась. Она такой же была когда-то. Также подобрали её сироткой, также заставляли прибирать по дому и в земле, а на досуге, вернее, не на её досуге, и подучили. Мастерство, оно, подлое, всегда нужно. Боги голодны. Боги любят жертву, но не любят просить. Почему-то они считают, что люди должны догадаться о желании богов, либо вовсе помнит их постоянно.
– Ста-анешь, – нараспев сказала Ингве, поднимая руку. На руке блеснул чёрной змейкой браслет. Ингве не знала откуда он взялся и у кого был в первый раз, но она получила его и намеревалась со временем передать. Так тёмная сила, вечный голос и верная тень были вернее. Так можно было искать и определять сытость высших сил, неважно уже каких…
Для Ингве – определенно дающих.
Для тех, кто к ней приходил – безусловно отнимающих.
Впрочем, люди на своё счастье даже не знали что происходит и как. Они приходили за помощью, приходили искать ответа, а Ингве, точно знавшая как оно будет, рассказывала то, что нужно ей.
Ингве помнила, как впервые у Айны дрогнуло лицо, как сама она побелела, когда Ингве впервые разрешила ей быть «в уголке», когда к ней пришли очередные гости. Они искали своего сына, и Айна знала, чуяла, что он мёртв, власть Ингве была сильна, её знание расползалось ядовитыми клубами по всему её жилищу. Даже Айна тогда поняла, что для того, кто пропал и которого столь горестно ищут, всё кончено.
Но Ингве, постояв минуту над чашей, в которой плавали ненужные травы, просияла лицом и сказала:
– Жив! Только страдает. Ему, знаете, ваша помощь нужна. Он болен. Не телом, душой. Его дух в плену.
В плену могилы, конечно, но какая разница? Ингве было нужно, чтобы эти люди пришли к ней снова, и чтобы заплатили ей за её помощь. А ещё, чтобы пропитались надеждой, чтобы их души, впитали в себя сок надежды, чтобы надежда заменила всё на свете, и когда уже она обретёт полную силу, сказать небрежно:
– Умер.
И добить:
– Опоздали.
Тогда надежда разобьётся. Тогда отчаяние будет плотнее. Оно будет насыщеннее, и человек, преисполненный им, поддастся. Его душа будет отравлена, его жизнь будет ничтожна, его надежды уже не склеить. И тогда Ингве скажет, что есть средство, верное средство, надо только согласиться взять на себя этот путь, а уж она позаботится обо всём!
И будет питьё. И будет смерть. Короткая смерть во славу голодных богов. Незаметная жертва, к которой не провести никаких следов. Мало ли что в душах людских? Кто знает какая там тьма?
Ингве могла бы проводить всё короче. Она объясняла это Айне, так, как объясняли когда-то ей:
– Ты будешь слышать голод богов, но кто услышит твой голод? Золото само собой не появится. Служение богам тебя не накормит в наше время. Много их развелось… и жрецов, и богов.
Ингве не поняла в своё время точно так, как не понимала Айна. Это было слишком злобно и слишком цинично, но это оказалось реальностью. На Ингве нацепили браслет, и с тех пор она чувствовала людские судьбы и была тенью в мире богов, которые яростно напоминали о том, что хотят есть души.
Души, ставшие вкуснее от своего отчаяния.
– Не стану. Это подло и мерзко! – в глазах Айны сверкнуло страшное, злобное чувство, какое бывает тогда, когда человек готов дойти до чего угодно, лишь бы отстоять себя и свои убеждения. – Это бесстыдное использование душ, это обман! Это не имеет смысла!
– Подло? Да. Мерзко? Ещё как. Но голодные боги не хотят считаться с нами. Если не кормить их, если не помнить их пусть самым малым, самым ничтожным, а для них жизнь одного-другого – это ничтожность, они станут мстить нам. Всем нам. Боги обидчивы и всегда были такими, – Ингве пожала плечами. Она не знала кто и когда это принял, но знала, что это так. Тени, приходящие к ней, говорили об этом напрямую.
Айна молчала. Вся поза её выражала отвращение, почти физическое, к самой Ингве. Вид у девочки был такой, что Ингве даже на мгновение усомнилась – не перестаралась ли? Может девочка и не та? Подумаешь, сирота. Характер-то не покладистый, как у самой Ингве.
– Использование душ? – Ингве отогнала эту мысль, – умоляю, люди даже не знают, что у них есть душа. Они не знают где она живёт и как выглядит. Зачем им то, что им не нужно? Обман? Ну и пусть так. Людям нужно обманываться. Обман так и был придуман. Когда жили боги, мир был праведен.
Ингве не знала насколько это правда. Просто так убеждали её, и тогда это работало. А может быть, Ингве просто вкусила тогда сытой жизни от своей наставницы и потому даже не стала сильно разбираться? Может потому так легко и поверила?
Ингве взглянула на Айне с сомнением, которое прежде не испытывала. Слова, которые она произносила, были мерзкими и отвратительными, но они сработали для неё когда-то. Почему же она поверила словам? Неужели всё то время её вёл желудок?
Ингве помнила – до того, как попасть к своей наставнице, она голодала. Жар солнца погубил урожай три лета подряд, зимы выдавались же напротив – суровые. Она тогда едва не потеряла сознание от голода, когда оказалась на пороге своей новой жизни и вкусила и сытость, и надёжность. Как легко это стёрлось из памяти! С какой благодарной лёгкостью она приняла слова своей наставницы, да позабыла…
Теперь вспоминалось, возвращалось бессмыслицей и осознанием собственной низости и мерзости.
– Я не знаю кто решил, что в этом есть смысл, – сказала Ингве тихим голосом, таким тихим, что Айна вздрогнула. Она ожидала крика. Она ожидала долгой борьбы, но у Ингве уже давно не было сил на борьбу – слишком поздно начала она себе искать замену, слишком долго выбирала и искала того, кто будет ей по нраву. Не нашла в свой срок, осталась с тем, что пришло к порогу.
И всё вылилось в вопросы, на которые у Ингве не было ответа.
– Я правда ничего не знаю, – продолжила Ингве, – я делаю то, что умею. Я приношу нашим богам в жертву души. За счёт же живых жертв я живу хорошо и сыто. Кто-то, наверное, должен это делать. Судьба выделила меня. Теперь я выделяю тебя.
Айна покачала головой:
– Времена меняются. Нельзя сказать, что на всё расчёт богов и уйти так, словно нет на плечах никакой вины.
Ингве хотела огрызнуться, напомнить девчонке, что и она ест хлеб, купленный на золото тех, кто приходил сюда и получал совсем ненужные и неверные предсказания, потому что изначально не был достоин правды.
Она хотела огрызнуться, хотела напомнить, что эта крыша над головой и эти тарелки, и это тепло – словом всё, существуют только за счёт того, что делала Ингве всю жизнь, а до неё делала её наставница. Конечно, с самого истока они все вроде бы служили богам, но и про себя не забывали. Как ей говорили в детстве?
– Плох тот жрец, что помнит лишь имена богов и молитвы, но совсем не знает вкуса вина.
Такая была легенда, а может быть и правда? Ингве не знала. Знала только то убеждение, что истинный жрец должен быть сыт и жить в тепле и уюте, чтобы слышать не урчание желудка, а мысли силы.
Она никогда не задавалась вопросом – оправдание это или правда? – она жила этой верой и убеждение было ей щитом.
– Я долго думала, – Айна вздохнула, – я хочу сказать тебе спасибо. Спасибо за твой хлеб, за крышу, за уют и за выбор. Но я…
Она споткнулась в словах. Готовилась, сразу видно, и всё же не могла произнести неизбежного, чувствовала себя неблагодарной дрянью. Что ж, так и должен чувствовать себя порядочный человек, который покидает и разбивает надежды. А Айна явно понимала, что разбивает надежды Ингве.
– Эти слёзы, эта горечь… – Айна тряхнул волосами, собственные слёзы нашли на её глаза, она заморгала, чтобы не заплакать, сдержаться. – Все эти годы я думала, что смогу. Но я не могу, у меня нет сил смотреть на то, как люди разрывают свои надежды, как они впитывают в себя твои слова, как верят им.
– Людям надо верить, – тихо промолвила Ингве.
Она знала, что этот день придёт. Но на что рассчитывала? На жалость девушки к себе? На то, что её желудок победит всякую совесть как это случилось с нею самой?
– Людям не нужно то, что неправедно и лживо! – возразила Айна. – Я… я не смогу так.
Она отвела глаза. Ингве почувствовала как обида полоснула её ножом по душе.
– Ты уже знаешь куда пойдёшь, не так ли? – спросила она медленно.
И тень богов, та самая тень тотчас запрыгала внутри, отзываясь своей жрице и кормилице:
– Она знает! Она уже давно всё решила!
– Да, – ответила Айна, – извините.
– И куда же? – Ингве не знала, нужно ли это ей знание? Но она торопилась заполнить тишину. Она понимала, что назавтра тишина станет оглушающей, потому что Айна уйдёт. Ей придётся искать кого-то. Заново искать и молить богов, чтоб они были милосерднее. Айна уйдёт в новую жизнь, не справившись с жестокостью этой.
И что тогда? Тишина. Так пусть её не будет хотя бы сейчас!
– Я уйду в пекарню, – сказала Айна. – Мне обещали там дать комнатку и пищу. Заодно я буду учиться.
– печь хлеб? – не поверила Ингве.
– Печь хлеб, – упрямо повторила Айна. – Это будет честным трудом. Трудом, который я выбрала.
Ингве не ответила. тишина пугала её, но она обдумывала ответ. Хлеб! Надо же, хлеб! И как она могла так жестоко ошибаться, когда приняла Айну на порог своего дома? Что ж была так слепа-то? Пекарша!
– Это трудно, – заметила Ингве.
– Это честно. Мне не надо будет лгать людям, что я вижу то, чего нет или делаю то, что не должна. Я не буду их опаивать и скармливать богам, которых даже не знаю.
Ингве почувствовала, как сознание мутнеет. Она едва не сорвалась на крик бешенства от этой спокойной фразы. Фразы, которая вызвала в ней зависть, потому что в своё время Ингве не смогла так легко отказать.
– Что ж, – сказала Ингве с трудом собрав мысли, – что же… это твоя дорога. Я считаю, что ты совершаешь ошибку, но да ладно, это твоя жизнь. Только прошу тебя подумать хорошо – потом будет поздно.
– Я думаю уже три луны, – ответила Айна.
Она была спокойна. Покой вернулся на её лицо, она явно расслабилась, решив, что самое страшное позади. Но может быть так и было. Не все могут выполнять эту работу. Ингве ошиблась. Жаль, придётся начинать с самого начала.
– Три луны?.. иногда человек думает всю жизнь, а всё равно не прав.
– Я решила, – твёрдо сказала Айна.
Ингве вздохнула. Что же, насильно служить не заставишь. Тени тоже молчали внутри её души, не прыгали и не бесновались, обдумывали то, что под силу Айне – отказ от таинственной, но богатой и крепкой жизни. Ну подумаешь – души жертвовать им! Так то ж с людского согласия!
– решила так решила, – Ингве попыталась улыбнуться. – Когда уходишь?
– Я… – Айна вспыхнула, смутилась. – Я хотела просить вас оставить меня здесь до конца недели. Если, конечно, это можно устроить.
Ингве пожала плечами. Она старалась вернуть себе беззаботный и всезнающий вид. Конечно, слабость уже была проявлена и Ингве сама чуяла её, но она могла остаться в маске силы.
– Оставайся, – согласилась Ингве. – А потом иди отсюда, если не передумаешь, мне ещё замену искать. А вообще – ужинать сегодня будем?
Айна просветлела, засуетилась. Готовила она прекрасно, особенно удавались ей пироги, и может быть не так плохо, что она пойдёт в пекари. Вот и сегодня – на столе дышащий, из печи тёплый пирог с яблоками.
Ингве, как сладкоежка и хозяйка, проигнорировала тарелку, и потянулась за куском пирога. Это было важнее. Это было шансом на краткое забвение.
– Подождите, я сейчас вам налью, не в сухомятку же! – засуетилась Айна и подтолкнула к Ингве стакан с отваром.
Ингве схватилась за него, отпила два больших глотка, и мир качнулся.
Сначала она не поняла что происходит. Тёмные тени, верно жившие в её душе, томящиеся там, знающие всю правду, оказались вдруг не внутри, а как бы выпрыгнули перед нею. И теперь она была заключена среди них, как в клетке.
– Что за… – Ингве не договорила. Вслед за растерянностью пришло медленное осознание и она выпустила кубок из рук, бросив взгляд, полный непонимания на оставшуюся спокойную Айну.
Та наблюдала за нею. Спокойно и мягко, с лёгкой улыбкой.
– Боги любят добровольность, и ты сама испила бокал. Ты отчаялась, пропитав свою душу вкусом, который так нравится нашим богам. А до того ты была полна надежд… и каково тебе сейчас?
До Ингве ещё не доходило. Она понимала и не понимала одновременно. Пазл складывался, но осознать его она была не в силах.
Её ученица Айна не собиралась уходить от дела. Она научилась и Ингве. Дав той надежду на достойную смену и разделение взглядов, она разбила её душу, притворившись разочарованной и уходящей, а сама вложила то самое зелье в её уста и принесла свою же наставницу в жертву.
Ингве не знала – давно ли Айна живёт с тенями их общих богов и давно ли они говорят с нею так, как когда-то беседовали с нею. Но она знала, что дело продолжится, что боги будут накормлены, что Айна продолжит жить по её заветам, явившимся непонятно из каких времен, но почему-то обязавшие все века и поколения на одну службу.
И еще одно не знала Ингве – она не знала, что умирать больно. Она не знала, что темные боги не разбирают своих прежних жрецов. И еще не знала, что когда твою душу рвут на части – боль физическая, и сильная, алая боль.
– Какая же… – Ингве хотела выругаться, хотела выказать последнее презрение своей преемнице, своей лгунье, прекрасно усвоившей её уроки, и не смогла. Для гнева и брани нужны силы, а у Ингве их не было, её тело обмякало жалко и бледно на полу.
Сил не было. Да и гнева тоже. Всё было отчасти тем, чем должно было быть. Если жрецы лживы – их боги тоже, ведь все жрецы берут пример.
Ингве не чувствовала уже, не знала, как освободили её руку от браслета. Впрочем, что бы могло изменить это знание – такое редкое в её беспутной лживой жизни?
