Anna Raven

Азазель ненавидел судилища во всех видах и проявлениях, поэтому ужас его в тот день, когда Люцифер небрежно сообщил ему о новом задании, был неподдельным. – А может лучше я буду готовиться к последней битве? – спросил Азазель в самом настоящем, неподдельном испуге. – Скоро будет конец всего! – Будет, – согласился Люцифер спокойно, – а потому надо завершить все рутинные дела достойно. Ну хорошо, все никогда завершить не получиться, но большую часть мы завершить можем. – А может я лучше пойду инспектировать что-нибудь или убью кого-нибудь? – надежда умирает последней даже в Подземном Царстве...

– Аманда! Аманда Уоллис! И о чём это мы так замечтались? – грохот голоса профессора Тальхур нельзя было игнорировать, даже если очень хотелось. Аманда с трудом отлепила руки, что давали хоть какую-то опору почти каменной голове, и взглянула на профессора с тоской. Знала, что виновата. Знала, что Тальхур поглядывает на неё уже добрых минут двадцать и терпит, надеется, что совесть проснётся. Совесть-то, на самом деле давно проснулась, а вот Аманда проснуться никак не могла. Нет, она хотела, честно,...

– Злобного вечера вам! – человек ничем непримечательной наружности, каких много без дела, а может и по делу, кто их там разберет, бродит по улицам любых городов в любой час и в любую погоду, слегка склонился в приветствии. Жест был неуместным в мире приличных людей, но этот человек не обитал в мире приличных людей, он обитал в мире нелюдей и бюрократии, и этим зарабатывал себе на уже приличную жизнь. – Давайте без вот этих церемоний! – воскликнул клиент и даже подорвался с места, чтобы продемонстрировать свое полное соответствие времени...

(*) – Извини меня, – Бланка, наверное, в пятый раз это повторила. Я отмахнулась – пустяки. Говорить словами я устала. К тому же, то, что Бланка взбеленилась из-за моих покупок и мы с ней не очень хорошо расстались, уже не было мне важным. Это проклятый вурдалак Вильгельм спутал мне всё моё посмертие. По его словам выходило, что я – его далёкий потомок, а некий враг, его личный враг, меня убил как и прочих его потомков. Больше того – по словам Вильгельма я могла помнить и даже слышать его врага и это вроде бы должно ему бы помочь...

– Ну? – голос гостьи срывался, она явно старалась держаться и казаться лишь слегка заинтересованной, да и то, из показной тоски забредшей, но вопрос, заданный ею, волновал её всерьёз и она не могла справиться с собой до конца. Инге не ответила сразу – знала, если сразу сказать, то эффект будет не такой, не старалась, мол, вовсе, а так брякнула, чтобы оправдать полученное золото. – Путь тернист твой, дитя, – сказала Ингве медленно, как бы разбирая в кольцах дымовой завесы дотлевающих трав незримую для гостьи судьбу...

(*) – К вам посетитель! – сообщила очередная Тень с таким придыханием в мёртвом голосе, как будто бы готовила сюрприз. Азазель удивленно поднял голову от бумаг. Бумаги не были интереснее, нет, но гостей он не очень-то и любил. Разумеется, если в гости заходил Сам, то его и не представлял никто. Собственно, Сам был последний, кто нуждался в представлении. А в основном Азазелю подавали записки, жалобы, докладные, но явиться самостоятельно? Это редкость. Нет, не запрещено, конечно, во всех должностных инструкциях сказано, что можно прийти на личный приём, вот только желающих мало...

(*) – Входите, – Рамос посторонился с тихой и спокойной вежливостью, какую сам воспитывал и выращивал в себе всю свою жизнь. А что оставалось ему? Он смирился с незавидной своей физической слабостью, которая была бы поправима, но вот хромота… незавиден был его путь, и он сам понимал всё это, но нёс со смирением. А на кого было бы гневаться? На Господа? Так поди, достучись! У него дел других хватает, чем за всякой Алькалой смотреть, да за жителями его. – Всё готово, входите, – новый гость не заставил себя ждать, Рамос тоже посторонился, пропуская посетителя...

Страшен гнев морской! Ещё страшнее, что та сила, что в море древнем дремлет со времён Великого Океана, прорывается безо всякого препятствия, и что сила та может? Только разрушать и карать. Плачет потом волнами море, когда заходится в гневе, когда ослепло да налетело, истерзало, а что же делать? Не вернуть того, что затоплено да в пену морскую обращено. Морем чистым стал Сигер в ту минуту, когда узнал, что сестра его родная – царевна Эва – та, что мятежницей слыла, да которую он погубить в нужный...

– Только запомните внимательно, милочка, никакого аквамарина! Только бирюзовый. Умеренно-бирюзовый, вы поняли? Эстер улыбнулась как можно приветливее, хотя внутри неё всё клокотало от бешенства – только оттенок подбирали полчаса, и всё время эта зараза никак не хотела успокоиться и остановиться на чём-нибудь одном. – Никакого холодного бирюзового или бледного. Только умеренный! – улыбка Эстер не возымела должного действия и не вызвала в клиентке никакого доверия. – Мадам Балаж, – как можно мягче...

В толк никак не могла взять Санда – почему не ругаются взрослые ни тогда, когда вся детвора летит к реке, ни тогда даже, когда прыгает с небольшого предречного камня – всегда скользкого и от того опасного, а ругается только, когда спускается кто-то к левому берегу, гонит сразу же, если только увидит. А разберись – разумно ль? Как по Санде, так гнать их всех надо с камня, где и правда упасть можно, Санда и сама боялась жутко, каждый раз залезая для прыжка, а не залезешь – сочтут трусихой, вот и старалась, хоть ноги дрожали, а саму потряхивало...

(*) В глубинах Штаба Клод прежде не был. Да и вообще, прежде чем отправится туда, он успел уже мысленно десять раз усомнится во всём плане. Во-первых, Эмма была сама на нервах, хотя и скрывала, и это уже было дурным знаком. Во-вторых, Штаб хотел отправить в разлом будущего её одну. В-третьих, что ещё важнее, кто будет присматривать за Стефой, пока его нет? И это ещё если не брать мысль о том, что Штаб может отказать ему! Клод даже и не знал, что хуже – отправиться в будущее, где есть лекарство для...