Anna Raven

(*) В глубинах Штаба Клод прежде не был. Да и вообще, прежде чем отправится туда, он успел уже мысленно десять раз усомнится во всём плане. Во-первых, Эмма была сама на нервах, хотя и скрывала, и это уже было дурным знаком. Во-вторых, Штаб хотел отправить в разлом будущего её одну. В-третьих, что ещё важнее, кто будет присматривать за Стефой, пока его нет? И это ещё если не брать мысль о том, что Штаб может отказать ему! Клод даже и не знал, что хуже – отправиться в будущее, где есть лекарство для...

Из всех времён года Ильма больше других не любила весну. И странно было даже ей, само чудно – как же так? Отступает холод, протяжная метель уходит, злая, что не удалось до конца жизнь усыпить, и трескается лёд на озёрах, и те, запертые прежде как в могилах, проступают, понемногу восстают из зимнего сна. Не люби она зиму – её б никто не укорил. Холодно, темно, да и страшно. В голодный год волчьи стаи собьются, а в темноте, когда и тропы не разглядишь – встретиться с голодным зверем значит верную смерть...

– Вы извините, конечно, за прямоту, святой отец, – Жан Лаврент и сам понимал, что не имеет права заговаривать о подобном, но жгло изнутри безнадёжностью и даже каким-то досадным разочарованием! К тому же следовало предупредить этого человека о том, куда и к кому он идёт, – извините, но я думаю, что вы ему нужны в последнюю очередь. – Жан, напоминаю тебе держаться прямых обязанностей! – рыкнул господин Итен, даже не собираясь сдерживаться, в конце концов, это был его подчинённый, и в его тюрьме он нёс свою службу, так почему это следовало выбирать слова? Жан не сделал попытки спорить...

В одном действии Действующие лица: Служитель – непомнящая сила, разумный наблюдатель Тарпейской скалы, проводник душ, попавших сюда, не знает ничего о своей прежней жизни и существовании. Брут – Марк Юний Брут, римский политический деятель, известный как один из убийц Гая Юлия Цезаря, заговорщик, чья цель была восстановление Республики. После убийства Цезаря и отсутствия поддержки в народе, оставил Италию и уехал в Македонию, где собрал армию для борьбы с политическими наследниками Цезаря. После битвы при Филиппах покончил с собой...

(*) – Нам предстоит проверить, что же за тайны скрываются в этой долине, и что же это – реальная месть призраков или древние суеверия? Оставайтесь с нами и будьте в числе тех, кто узнает правду! – девушка на экране лукаво подмигнула в плохо сфокусированную камеру и запись кончилась. Я выждала полминуты и поинтересовалась: – Ну и как, узнали? Аманда не заметила моего тона или предпочла не заметить. – Это последняя запись. Дальше никаких трансляций не было. Здесь следы моей дочери теряются, – сказала она тихо...

– Жуть… даже не узнать, – Агнешка повела плечами, словно кто-то невидимый уже давил её холодом, впрочем, здесь это было нормально. Люди в этом месте всегда вели себя по-разному: кто-то молчал, став душой и телом камнем, кто-то кидался в истерику, надеясь, что так будет легче, кто-то даже начинал истерично смеяться… Люди разные и реагируют на всё по-разному. Но это терпимо и понятно, а вот когда начинаются скандалы, тогда берегись. Я в принципе не люблю скандалистов, а уж тех, кто начинает скандалить...

(*) – Пожалуйста, послушай, – Вильгельм заговорил со мной мягко, но какое это имело значение? – Не хочу, – ответила я. – Я не хочу слушать. Пусть я песчинка, пусть я никто, пусть я ничто, но с меня хватит. Я проклинаю тот день, когда вообще связалась с вами! Я потеряла работу, я поругалась с подругой, я пообщалась с вашими странными друзьями, а теперь вы ещё меня куда-то тащите… не хочу. Вильгельм не разозлился. Я бы на его месте бы начала кричать и требовать, трясти кулаками, в конце концов, он...

– Я хотела как лучше! – эта фраза звучит для меня слишком часто, куда чаще, чем хотелось бы, если говорить честно. Почему-то эта фраза произносится таким обиженно-возвышенным тоном, чуть-чуть раздражённо, словно одним этим восклицанием можно оправдать что угодно и даже напустить на себя оскорблённый вид, мол, недооценили! Но эти слова нужны лишь самому восклицающему. Так он оправдывает себя, так он покупает себе моральное право на вмешательство в чужие жизни, тайны и судьбы. Благие намерения – это ключ к любому помешательству на собственной власти...

– Ты их видишь? – спросила Талэй. Она не была напугана. В конце концов, если всю жизнь видеть то, чего обычно не видят другие, привыкнешь. Талэй и привыкла. – Нет, – солгал Драгош. Он смотрел не на эти чёртовы тени, он приучил себя не замечать их, смотреть как бы мимо, у него была надежда на то, что они не заметят его и перестанут тянуть к нему свои мёртвые руки. И каждый раз Драгош отрицал. Талэй так не умела, она с детства была открытой и не скрывалась, что видит то, чего не должна видеть. Когда-то...

Дождь не мешал преследованию. В конце концов, дождь может мешать лишь людям, да и то – тем людям, которые легковерны и слабы, от того и боятся дождя. Адриан не был человеком. Давно уже не был. Да и в бытность свою людскую едва б остановился перед дождём, так что преследование давалось ему легко, тем более, что его объект, его след уже явно почуял преследование, но, конечно, не стал скрываться. Встреча почти бессмертных – событие редкое, радостно-горькое. Всегда есть что вспомнить и всегда есть то, о чём хотелось бы забыть...

– А ты пробовал завывать? – сочувственный вопрос был лишен смысла. Он был всего лишь обязательством, тем необходимым уровнем участи, которое принято среди живых и ускользает в мир мёртвых после смерти – привычка сильнее всего! Пробовал, конечно же пробовал! Он с этого начал. Это ведь базовое умение, которое в данном случае не играло никакой роли. Как издевательство. Как ветерок, что ли. – Да-а…– ответ был вялым. Как и в прошлый раз, и в позапрошлый. Сколько было их, советчиков? Не тех, которые могут помочь в самом деле, а тех, которые отмечаются участием и считают свой долг выполненным...

(*) – Поприличнее ничего не могла выбрать? – это мне Волак вместо приветствия. – Знала же, что на камеру будем работать? Знала. Я остановилась, почти не удивленная таким приветственным словом. В последнее время он и правда изменился. Формат нашего Агентства превратился в шоу, но мы ведь могли ещё помогать людям? Могли. Но Волак вёл себя так, словно мы и впрямь вели какое-то развлекательное мероприятие и были актёрами. А ведь он мне обещал поначалу, что всё будет так, как прежде – просто ребята вроде Робба будут тихонько ходить за мною, пока я работаю и снимать то, что можно...