Anna Raven

– Этому стало лучше, – равнодушно заметил Менно, проходя мимо бледного, испуганного от неопределённости больного, – жар спал, он идёт на поправку, на будущей неделе можно и выписать. Лайош торопливо записал на ходу, быстро кивнул больному, который слегка ободрился от слов целителя и даже робко подал голос: – Господин, неужто выдержу? Менно не ответил. Но это было привычно – его не интересовали выздоравливающие. Отозвался Лайош, который, прекрасно зная натуру своего наставника, уже привык сглаживать эти бесконечные острые углу той самой натуры...

(*) – Что вы…– голос Тома дрогнул, он вспомнил, что Дейгл просил обращаться к нему с дружеской простотой. До дружбы было ещё далеко, но Дейгла это совсем не смущало. Его вообще трудно было смутить. В первый же день, встретив Тома, Дейгл хлопнул его по плечу и спросил: – Хилланд тебе про меня рассказал? Том тогда только кивнул. Рассказал, да. Рассказал, что у Дейгла есть дар. Чувствовать, видеть то, что нельзя было объяснить простыми словами и привычному к логике уму. Рассказал, но не до конца убедил...

– С каждым разом это всё сложнее! – на самом деле я и не ждала сочувствия, да и жаловалась скорее для того, чтобы разбить наше ужасное молчание. Молчание, которое могло легко затянуться и на дни, и даже на пару недель. За долгие, очень долгие годы мы уже всё обсудили. Осталась рутина. И мы остались в ней, замерли, лишённые власти времени. Ну хорошо – почти лишённые. – Что? – Стефан вздрогнул, отвлекаясь от расстановки тарелок по столу. Нет, не испугался, чего ему ещё бояться? Всё самое плохое с нами случилось слишком давно, чтобы переживать об этом...

Море не бесновалось. За день оно уже устало, само измучилось от своей бесконечной энергии, которую некуда было деть, которая не убывала и которая возвращалась со старыми волнами. Море не бесновалось. Оно лениво подёргивало поверхность, напоминая о себе, о бесконечной своей силе и древности. Оно изленилось к этому часу, а может быть ему нравилось, в какие причудливые, нежно-розовые, алые и желтоватые отблески его выкрасило солнце. Может быть ему всё это и правда нравилось. Море превратилось в причудливый...

Воздух был плотным, удушливым. Тот, кто зависел бы от дыхания, смог бы провести в нём свободно лишь пару минут, а вот дальше было б уже тяжелее – он стал бы задыхаться. Тот, кто был разумен, мог бы сразу почувствовать тяжесть каждого вдоха и мог бы экономить воздух, и дышал бы мало и тихонько... Но и тогда долго не протянешь. Это было удушье пустоты и немоты, которые не ведомы были в полной мере тем, кто зависел бы от дыхания и открывались всем своим бесстыжим телом только тем, кто был к живущим безразличен...

(*) Маркус молчал недолго, надолго его бы, собственно, и не хватило – слишком уж красноречивый у него был вид, ему непременно надо было высказаться. Ливия не стала его мучить и, когда стало безопасно и они оказались в своём Круге Огня, под защитой очага Ливии, вздохнула: – Да говори уже, а то лопнешь! – Зря мы связались с этой девочкой, – сразу ответил Маркус. Он и правда ждал возможности выразить своё мнение. И вот, дождался. Ливия не ответила. Она была благодарна Маркусу за «мы» в его фразе – по сути, встрече настаивала сама Ливия, а Маркус был резко против...

– Ты должна поспать, – он знал, что его слова ничего не значат, да и сам едва ли мог уснуть, но ведь надо было что-то делать, говорить – молчание было хуже, много хуже, чем эти пустые, незначащие слова. Мария не ответила. Да и не должна была ответить. Ей молчание давалось иначе – её отравляли слова. В молчании она замыкалась, уходила в него, темнела в нём. – Хотя бы пару часов, – слышала она или нет? Он продолжал уговоры, чтобы это было похоже на что-то из старой жизни. Нет ответа. Она даже головы не повернула, так и сидела в кресле, подобрав под себя ноги, смотрела в одну точку...

– Ну и что ты делаешь? – мало того, что у Гретхен в общем-то не самый приятный голос, так ещё она и подкрадывается неслышно, встанет за плечом и наблюдает, а как дождалась оплошности, так тут же и пугает. Но я уже привык и умудряюсь только вздрогнуть, а ведь раньше, бывало, мог и всё разлить-рассыпать от испуга. Годы берут своё! – Добавляю ингредиент, – отвечаю я как можно спокойнее. Самое главное не бояться Гретхен. Она очень любит страх, иногда она улыбается, вроде бы по-доброму, но глаза так и жгут...

– С кем работать? – голос Тома даже взвился от неожиданности. Он был логик, рационалист до мозга костей и потому сам факт чего-то подобного, что оказалось теперь так близко, оскорблял его. – Я профессионал! – Профессионалом ты станешь когда поймёшь, что ты ничерта не знаешь о мире, – заметил Хилланд. Он был спокоен. Годы, сложившие печальный и тяжёлый груз опыта, лишили его жажды скандала. Он верил, что всему своё время, да и себя помнил в молодости. Сам вздрагивал и кривился, не верил. Ещё бы!...

(*) (*) Море далеко… нет, плотью своей оно рядом, Алана могла бы всего каких-то минут десять идти и оказалась бы у самого его берега. Но в море её не ждут. Она дар для сухопутных, а по сути – в ссылке. Не решился брат родной, отцеубийца и узурпатор её впрямую убить, побоялся того, что будет, или того, что противница его – их сестрица Эва на это скажет. А она скажет! Вот и сослал. И красивый жест дружбы, и от неприятной тени при дворе своём избавился. Море оно рядом, но Алана в нём уже чужая. И на суше как на чужбине...

Счастье стоило дорого – это было известно всем. Да и с запасом золотых монет, с точным знанием куда идти, нельзя было точно сказать, что тебе его дадут. Очень уж избирательна была Сибил, счастье то продававшая. Рецепт его ведала она ещё от своей предшественницы, к которой поступила в услужение в далёком детстве, а та ведала его от своей и так до самой древности. Рецепт ни Сибил, ни кто-либо до неё, не передавал, не продавал и оберегал. Бывало, что вламывались в дом её, служивший прежде домом предшественниц, бывало, что и предлагали немыслимые богатства, а то и страхом пытались взять...

Ночь была душной, противной и вязкой. В такую ночь спать мог только истинно счастливый человек. Он же к таким не относился. Счастье отдалялось от него год от года, день ото дня становилось всё прозрачнее. Что ж, может быть не все в этом мире заслуживают счастья? А может быть, кто-то должен за это счастье платить? Он помнил – в далёком детстве, счастья тоже не было. Была какая-то вечная, непроходящая ни с молитвой, ни со строгостью помыслов тоска. Такую тоску нельзя иметь воину, потому что тогда ему...