Сосед появился в начале июня, когда Галина подвязывала помидоры у левого забора.
Три с половиной недели она жила на даче одна. Это был первый такой год: Таня устроилась в Москве, Олег уехал в стройотряд под Саратов (давно не звонил, а Галина не торопила). До этого лета на даче всегда кто-нибудь приезжал. А теперь вдруг никого.
И выяснилось, что с мужем они двадцать пять лет прожили не одни, а в окружении детей. Выяснилось это как-то вдруг, в конце мая, из-за самовара.
Она откладывала с февраля по рублю. Точнее, не по рублю, а по сколько выходило. К маю собрала сорок шесть рублей. Электрический тульский самовар, хохломской завиток по боку, видела в «Культтоварах» на Советской ещё с марта. Последний с витрины и взяла, в понедельник, пока Витя был на заводе. Поставила на подоконник в кухне. Красиво.
Витя посмотрел.
— Галь, мы на крышу откладывали. Вторую зиму течёт.
— Это мои деньги, не наши.
— Откуда у тебя свои деньги? — он не кричал, просто спросил, как спрашивают про очевидное.
Галина накрылась молчанием, как одеялом. Наутро собрала сумку и поехала на дачу электричкой, по Серпуховскому направлению. Пятьдесят пять копеек. Витя ушёл на завод раньше, записки не оставил, и она тоже.
Так и жила три с половиной недели, с помидорами, с клубничником, с колодцем по утрам.
— Вы не знаете, где тут бечёвки раздобыть?
По другую сторону штакетника стоял мужчина лет пятидесяти с чем-то, в белой рубашке, с записной книжкой в нагрудном кармане. Совершенно не дачного вида. Пахло от него хорошим одеколоном, не «Шипром», не «Тройным», чем-то другим, незнакомым.
— К Полуяновым через два участка, — сказала Галина. — Пал Иваныч даст.
Дмитрий, как он представился потом, снимал дачу у Полуяновых на всё лето. Редактор из Ярославля, писал очерки о природе Подмосковья для областной газеты. Сначала разговорились у колодца, потом у клубничника, потом он принёс банку мёда от соседей, она ему зелени с грядки. Так и пошло.
Говорил он интересно. Про Оку, про рыбаков, которые зимуют в сторожках у воды, про деревню, где до сих пор ставят общую печь посреди улицы. Галина слушала и думала: сколько лет здесь, а дальше Тарусы не выбиралась.
— У вас было что-то своё, до дачи, — сказал он однажды вечером. — Видно.
— ДК. Организатором работала. Кружки, мероприятия, Новый год для всего завода.
— Бросили?
— Дети пошли.
— Теперь дети выросли. В Серпуховском районном ищут методиста, я точно знаю. У вас есть к этому, — он коротко кивнул. — Вижу людей.
Это было лестно. Может, слишком. Галина позвонила Нинке в воскресенье, по межгороду.
— Он что, ухаживает? — немедленно спросила та.
— Нинк, просто говорим.
— «Просто говорим», она одна на даче, сосед говорит «у вас есть к этому». — Нина помолчала. — Знаешь, за двадцать пять лет тебе такое говорили?
— Нинка.
— Молчу. Только скажу: Витя, конечно, у тебя золото. Но золото молчит, а говорящее серебро иногда нужнее.
— Витя у меня инженер, а не золото.
— Ну и прекрасно. Сходи на шашлыки к этому соседу своему, послушай, что он там говорит.
В субботу Полуяновы позвали всех на шашлыки. Каждый год так: вся садоводческая линия, накрытый стол во дворе, самогон у Пал Иваныча, шашлык из свинины, огурцы первые, ещё с запахом грядки. Дмитрий пришёл с блокнотом, сел рядом.
Говорил много. Про книгу, которую двадцать лет собирается написать. Про редакцию, которая не ценила. Про бывшую жену, которая не понимала. Галина слушала и примерно через час заметила: за весь вечер он ни разу не спросил. Только рассказывал. Ей.
Пал Иваныч разлил по стаканам.
— Галина Николаевна, прошу.
— Спасибо, у меня давление, нельзя.
— Ну один маленький, — сказал Дмитрий. — Давление от нервов, а мы сегодня отдыхаем.
Он уже говорил про Рязанскую область. Пал Иваныч кивал и наливал второй. Галина потихоньку встала, сказала, что пойдёт польёт грядки пока прохладно, и вышла со двора.
Шла через два участка к себе и думала: Нинка не права. Никакого особого огня не было. Просто человек, который ищет слушателя, не нашёл в Ярославле и нашёл здесь.
В понедельник Галина собрала вещи и поехала домой.
Витя был дома. В четыре часа дня, в будний день.
— Взял отгул, — сказал он.
— Зачем?
— Крышу починили. Бригаду нашёл, пока ты была там. В субботу управились.
Галина смотрела на него.
— Деньги же были...
— Всё нормально. — Он помолчал. Отошёл к окну, спиной к ней. — Я у тебя в тумбочке таблетки нашёл. От давления. Свежий рецепт.
— Ничего страшного. Весной прописали.
— Галь. — Он так и стоял спиной. — Мне страшно.
Он не умел говорить длинно. Никогда не умел. Галина это знала за двадцать пять лет, только как-то перестала помнить.
Самовар она включила в воскресенье, впервые. Он засвистел быстрее, чем она думала. Витя пришёл на кухню, принёс кружки, сел напротив, смотрел как закипает. Потом спросил:
— Ты говорила, в ДК методист нужен?
— Слышала что-то.
— Пойдёшь?
— Подумаю.
— Подумай, — сказал он. — Ты там умела хорошо.
Откуда он это знал, Галина никогда не спрашивала. Просто, выходит, знал. И молчал двадцать пять лет.
Кто тут виноват: он, что пожалел это слово про деньги, или она, что уехала молча, не сказав зачем? Мне кажется, виноватых тут нет — есть двое, которые двадцать пять лет молчали о разном и оба считали, что так и надо. Подпишитесь, если такие истории вам близки.