6 июня — День русского языка и день рождения Александра Сергеевича Пушкина. В этом году мы отмечаем 227 лет со дня его рождения. Лучший способ отметить эту дату — перечитать его тексты. Не из школьной обязанности, а со взрослым интересом: увидеть, как работал его ум, как рождались образы, как из разрозненных сюжетов и фольклорных мотивов складывался единый, живой и противоречивый мир — его собственное «славянское фэнтези».
Пушкину было двадцать, когда он, дерзко усмехнувшись, пообещал «повеселить новой сказкой» читателей своей первой поэмы. В 1816 году он еще не знал, что это обещание станет программой на всю жизнь. Через несколько лет, в михайловской ссылке, он признается брату Льву в письме, ставшем, пожалуй, самой знаменитой его оценкой народного творчества:
«Вечером слушаю сказки — и вознаграждаю тем недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма!».
В Михайловском он жадно впитывал рассказы няни Арины Родионовны, «валяясь на лежанке и слушая старые сказки да песни». Изучение народного слова Пушкин возводил в принцип, настойчиво советуя молодым писателям: «Читайте простонародные сказки, молодые писатели — чтобы видеть свойства русского языка». Сказки стали для него той живой водой, которая должна была, по его убеждению, вернуть к жизни русскую словесность, «умерщвлённую французской болезнью» — жеманством, напыщенностью и отсутствием народности.
Замысел этой статьи — не пересказать знакомые каждому сюжеты, а совершить почти детективное расследование и показать, как в творческом сознании Пушкина постепенно рождался единый, взаимосвязанный мир. Мир, где оживают мифы, а поэзия становится волшебством. Мир, имеющий свою географию, свою историю, свою магию и своих, кочующих из текста в текст, героев. Подобно тому, как сто лет спустя Толкин создал Средиземье, Пушкин в XIX веке сплетал сказки, баллады и поэмы в уникальную, живую вселенную, имя которой — Лукоморье.
§1. Пропавшие боги и шокирующая старина: что было до Пушкина
Мир пушкинских сказок возник не на пустом месте. К началу XIX века русская литература, увлеченная европейским романтизмом, внезапно «открыла» для себя сокровищницу народной культуры. Этот процесс начался по всей Европе. В Германии братья Гримм, движимые идеей поиска национального духа, издали в 1812 году свой знаменитый сборник «Детские и домашние сказки», став первопроходцами в научном собирании фольклора. Их труд, как писал современник, был оценен по достоинству именно «в эту эпоху немецкого самосознания, в эту эпоху пробуждения горячих националистических стремлений и пышного расцвета романтики», оказав «весьма сильное влияние и на русскую науку, и на изучение русского языка, старины и народности».
В то же время во Франции Шарль Перро облагораживал грубоватые народные сюжеты для салонной публики. Его «Синяя Борода» — история о богатом аристократе, убивавшем своих жен, — шокировала современников, но именно эта мрачная эстетика, где волшебство переплетается с ужасом, и стала одной из определяющих черт европейского сказочного канона.
Благодаря братьям Гримм и другим романтикам люди начали открывать свою народную культуру — folklore (английское слово, составленное из folk — «народ» и lore — «знания»), Volkskunde (немецкий термин, означающий «народоведение»), traditions populaires (французское понятие «народные традиции»). Эти термины отражали новое отношение к устному творчеству — не как к «низкому» жанру, а как к сокровищнице национального духа.
Русский фольклор поражал воображение своей архаической, необузданной образностью. В народных сказках жили персонажи пугающие и завораживающие одновременно: Баба-яга, «костяная нога», чья грудь часто описывалась свисающей до пояса или даже до полу; Кощей Бессмертный, таинственный и зловещий старик, чья смерть сокрыта на конце иглы. Его образ, кстати, Пушкин позже запечатлеет в «Руслане и Людмиле» в сцене, где витязь видит: «В пещере старец; ясный вид, // Спокойный взор, брада седая». А в сказке про Марью Моревну Кощей и вовсе предстает висящим в оковах, заточенным в темницу.
Ещё в XVIII веке русские литераторы, ощущая почти «неполноценность» своей культуры без развитой мифологии, попытались ее сконструировать. Так появилась «кабинетная мифология» — по определению филолога В. Н. Топорова, «плод ошибок и фантазии», научная фикция, «калейдоскоп никогда не существовавших или до неузнаваемости искаженных божеств». Писатель и фольклорист Михаил Чулков в 1767 году издал «Краткий мифологический лексикон», а за ним последовали Михаил Попов с «Описанием древнего славянского языческого баснословия» и Григорий Глинка с «Древней религией славян». В этих сочинениях Баба-яга превратилась в «адскую богиню», а домовые и лешие стали «мечтательными полубогами». Кабинетные мифы заселили вымышленный «русский Олимп» и подготовили почву для прихода подлинного гения.
Одновременно с этими экспериментами в русской литературе начали появляться и первые литературные сказки, созданные не народом, а конкретными авторами. Зачинателем жанра стала, как ни удивительно, императрица Екатерина II, которая сочинила «Сказку о царевиче Хлоре» (1781) и «Сказку о царевиче Февее» (1782) для своих внуков Александра и Константина.
Литературная сказка, согласно определению исследовательницы Л. Ю. Брауде, — это «авторское художественное произведение, основанное либо на фольклорных источниках, либо придуманное самим писателем, но в любом случае подчиненное его воле; произведение преимущественно фантастическое, рисующее чудесные приключения». Именно этот жанр, объединяющий народную мудрость с авторской фантазией, и предстояло возвести в абсолют Пушкину.
§2. Лукоморье как точка входа: рождение славянского космоса
Фундамент всей пушкинской сказочной вселенной был заложен в «Руслане и Людмиле» (1818–1820). Эта поэма, которую сам автор с лукавой улыбкой назвал «трудом игривым», стала для русской литературы настоящей революцией. Пушкин, подобно демиургу, впервые очертил границы волшебного мира, имеющего четкую географию, свою историю и своих легендарных героев.
Действие поэмы разворачивается в узнаваемых древнерусских декорациях: свадебный пир в «гриднице высокой» у князя Владимира-Солнца, отсылающий к былинным временам Киевской Руси; мрачные пещеры злых волшебников, где томится главная героиня; бескрайние, полные опасностей поля, где бьются богатыри; наконец, зачарованный сад Черномора, полный восточной неги и соблазнов.
Но главное чудо, с которого начинается вселенная, — это Пролог «У лукоморья дуб зеленый…», написанный Пушкиным позже, для второго издания поэмы. В этом небольшом, известном каждому с детства тексте, поэт создал квинтэссенцию своего волшебного мира.
Центральный образ Пролога — дуб, и это не случайная деталь. В славянской мифологии Лукоморье — это заповедное место на краю света, где растет Мировое древо — ось мироздания, соединяющая небеса, землю и подземный мир. По этому древу, согласно древним верованиям, можно попасть в иные миры, так как его крона упирается в небеса, а корни достигают преисподней. Пушкин, интуитивно или осознанно, воспроизвел эту архетипическую модель: его «дуб зеленый» — это и есть та самая ось, вокруг которой вращается весь сказочный космос. Златая цепь на нем — это и есть связь времен и миров, по которой ходит кот-баюн, рассказывая свои истории.
Дуб у Лукоморья — это не просто дерево, а символ самого Мироздания. Крона его достигает небес, корни уходят в преисподнюю, а ствол организует земное пространство. Именно поэтому вокруг него собираются все мыслимые и немыслимые существа. Лукоморье становится местом силы, порталом, откуда можно попасть в любое время и в любую точку сказочного мира. Не случайно и то, что Пушкин подчеркивает: «Там русский дух… там Русью пахнет!» — его вселенная глубоко национальна, но одновременно универсальна и открыта для любого, кто готов услышать сказку.
Нельзя забывать и о том, что «Руслан и Людмила» — произведение, безусловно, взрослое, пронизанное чувственной, земной эротикой. Исследователь Жан-Филипп Жаккар отмечает, что «в поэме главное — игра эротической тематикой». Чего стоит одно только описание наряда главной героини, полное изысканных аллегорий, или сцены, подобные той, что заставляла краснеть современников:
«О страшный вид: волшебник хилый / Ласкает дерзостной рукой / Младые прелести Людмилы!». Мир Лукоморья — это мир полнокровной, страстной жизни, где любовь и желание являются такой же могущественной силой, как и колдовство.
Действие поэмы «Руслан и Людмила» разворачивается в условно-былинном прошлом, во времена князя Владимира-Солнца. Однако единый сказочный мир Пушкина не ограничивается одной эпохой. «Песнь о вещем Олеге» (1822) переносит нас еще дальше, в IX век, ко временам походов первых русских князей на Царьград. Эта баллада, написанная в южной ссылке, основана на летописном сюжете из «Повести временных лет». Встреча с кудесником, сцена прощания с конем, мотив «рока» и, наконец, страшная развязка на холме — все это превращает исторический анекдот в одну из ключевых легенд вселенной Лукоморья. Князь Олег здесь — не просто исторический персонаж, а такой же герой эпического мира, как и Руслан, только отстоящий от него на несколько столетий.
Наконец, «Жених» (1825) — произведение, которое сам Пушкин обозначил как «простонародную сказку». По сути, это криминальная баллада в духе триллера, лишенная прямого волшебства. Однако она расширяет сказочную вселенную за счет детального изображения народного быта и психологии. Сцена святосватовства, воссоздающая ритуал в мельчайших подробностях, и история о том, как купеческая дочь Наташа во время собственного свадебного пира рассказывает «страшный сон», обличая жениха-разбойника, показывает, что чудеса в мире Пушкина могут скрываться за самыми обыденными вещами, а главной магией подчас оказываются храброе сердце и острый ум.
§3. Болдинская вселенная: рождение зрелого мифа
Болдинская осень 1830 года и последующие несколько лет стали временем, когда сказочная вселенная Пушкина обрела свою законченную, многомерную форму. Именно в этот период он создал и начал свои главные шедевры, каждый из которых добавляет к «славянскому фэнтези» новое измерение.
«Сказка о попе и о работнике его Балде» (1830) — это своего рода «народная комедия», где в мир скупого духовенства и жадных помещиков вторгается архетипический народный герой-трикстер. Балда, сочетающий в себе силу, хитрость и особое, лукавое простодушие, нанимается к попу за символическую плату — «в год за три щелка тебе по лбу». В отличие от европейских сказок, где важны высокие мотивы, здесь торжествует грубоватая, но справедливая народная смекалка, а главным оружием против несправедливости становятся не меч, а ум и трудолюбие. Балда «работает за семерых» и заслуживает любовь всех, кроме самого попа. Эта сказка расширяет вселенную через изображение социального устройства и народной морали.
«Сказка о медведихе» (1830), к сожалению, оставшаяся незаконченной, открывает неожиданную грань пушкинского дарования — поэтизацию дикой природы и попытку создать сказку-миф, тотемный миф. Эпическая картина начала: «Как весенней теплою порою / Из-под утренней белой зорюшки, / Что из лесу, из лесу из дремучего / Выходила медведиха / Со милыми детушками медвежатами» — погружает нас в мир языческого ощущения природы, где звери — полноправные герои со своим бытом и трагедией.
«Сказка о царе Салтане» (1831) разворачивает перед нами величественную панораму мира, разделенного на две полярные сферы. Исследователи справедливо отмечают, что «воображение Пушкина помещает героев сказки как бы в два параллельных мира: царство Салтана (человеческий, реальный мир) и остров Буян (духовный, божественный)». Первый — это мир человеческих страстей, интриг и политики. Второй — волшебный остров, управляемый царевной-волшебницей Лебедью и растущим не по дням, а по часам князем Гвидоном. Это настоящая утопия посреди океана, где гармония достигается через магию и справедливость. Эта сказка — о скитаниях, обретении своего царства и воссоединении семьи, разлученной злой волей завистников.
«Сказка о рыбаке и рыбке» (1833), сюжет которой восходит к сказке братьев Гримм «О рыбаке и его жене», представляет собой философскую притчу о природе желания. Это история столкновения двух начал: «античного рога изобилия (неограниченные потребности старухи) и христианской идеи „нищих духом“». Море здесь — живой барометр духовного состояния героев: от легкого волнения до черной бури, отражающей моральное падение. В отличие от гриммовской версии, где герои безлики, Пушкин создает объемные, меняющиеся на протяжении сюжета характеры.
«Сказка о мёртвой царевне и о семи богатырях» (1833) заимствует бродячий сюжет о Белоснежке, известный по сказке братьев Гримм, но кардинально переосмысливает его. Пушкиноведы подчеркивают, что в этой сказке необычайна «картина нравственной красоты, взаимного уважения и целомудрия, характеризующие моральные идеалы народа», а также сцена сватовства семи богатырей и отказа царевны, «отсутствующая в народных источниках и введенная самим Пушкиным». Место действия на этот раз — мир русского Севера, с его дремучими лесами, в которых ютятся богатырские терема. Сюжет о зависти, красоте и верности добавляет во вселенную мощнейший лирический и нравственный регистр.
И, наконец, «Сказка о золотом петушке» (1834) — мрачный финал пушкинского сказочного цикла. Навеянная новеллой Вашингтона Ирвинга, она переносит нас в гибнущее царство Дадона, где магия служит предвестником рока, а эротический соблазн в лице Шамаханской царицы ведет к гибели. Это история о цене нарушения слова, о том, что колдовство неподвластно даже царям. По словам Бонди, «Сказка о золотом петушке» примыкает «к существующим в народном творчестве шутливым сказкам, повестям, анекдотам на тему о том, что женская красота страшнее всякого врага». Однако шутливый тон здесь обманчив — за ним скрывается трагическая бездна.
Так, от былинной юности до трагического заката, от сотворения Лукоморья до гибели царства Дадона, вселенная Пушкина проживает целый цикл, оставаясь единым, узнаваемым миром с русской душой.
§4. Карта Пушкинского царства: по дорогам Лукоморья
Теперь, собрав по крупицам все сюжеты, мы можем попытаться воссоздать целостную картину мира, раскинувшегося под сенью пушкинского Мирового древа.
География этого мира — не хаотичный набор локаций, а стройная, почти эпическая система. В центре, у «самого синего моря», стоит ветхая землянка из «Сказки о рыбаке и рыбке» — точка отсчета, где начинаются все желания и куда все возвращается на круги своя. Далеко за морем лежит остров Буян, княжество Гвидона, пристанище чудес, представляющее собой своего рода «заповедник» магии. На севере, в дремучих лесах, спрятались богатырские заставы и терем семи богатырей из «Мертвой царевны». На юго-востоке, в знойных песках, раскинулось царство Дадона — пограничная, уязвимая для набегов земля. А над всем этим, за облаками, возвышается недоступное небесное царство Шамаханской царицы, откуда исходит угроза всему земному порядку.
Магическая система вселенной также подчиняется своим внутренним законам. В ней действуют три центральные силы. Первая — сила колдунов и чародеев: Черномор, Наина, Финн из «Руслана и Людмилы», звездочет-скопец из «Золотого петушка». Их магия книжна, инструментальна и, как правило, служит эгоистичным целям. Им противостоят волшебные помощники — существа, чья сила связана с природным миром и высшей справедливостью: Царевна-Лебедь, способная обращаться в птицу, золотая рыбка, властвующая над морской стихией, и даже богатырский конь вещего Олега. И, наконец, есть царская магия, которая практически всегда иллюзорна или мнима. Цари Пушкина — Салтан, Дадон — лишены реальной силы перед лицом чуда, они лишь реагируют на магические события, но не управляют ими.
Бестиарий пушкинского космоса — это синтез славянской демонологии и авторской фантазии. Здесь обитают Кощей и Баба-яга, упомянутые в Прологе; здесь живут русалки, лешие и колдуны, которые несут «богатыря» над лесами и морями; здесь подземные стражи («Чудо-юдо рыба-кит») и небесные вороны слетаются на запах смерти. Пушкин вводит и уникальные порождения собственного воображения: тридцать три морских богатыря во главе с дядькой Черномором — неподвластная времени дружина, охраняющая границы Буяна.
Этот мир — живой, дышащий и пугающий, где история, миф и поэзия сплавились воедино. В основе его — «русский дух» и ощущение, что чудеса поджидают за каждым дубом.
§5. Наследие и экранизации: жизнь за пределами текста
Сказочный мир Пушкина оказался настолько мощным и самобытным, что практически сразу начал жить собственной жизнью, выплеснувшись за пределы литературы. Он глубоко укоренился в национальной культуре, породив множество интерпретаций, отражений и подражаний, и стал настоящим фольклором Нового времени.
Современники Пушкина, как ни удивительно, поначалу не оценили его новаторства. Многие сочли его сказки «неудачным подражанием», простой стилизацией под народный фольклор, и потому «отказали им в признании». Однако Пушкин и не думал копировать народную сказку — он переосмысливал её, создавая новый жанр, где авторское начало не спорит с народным, а сливается с ним в гармонии. «В сказках Пушкина затрагивается гораздо более широкий, нежели у братьев Гримм, спектр проблем нравственного и психологического плана».
В дальнейшем именно этот «пушкинский» подход стал каноном. Его сказки оказали колоссальное влияние на всю русскую культуру, породив множество реминисценций и переосмыслений в самых разных жанрах. Уже в XX веке гениальный художник-сказочник Александр Птушко, этот «советский Уолт Дисней», создал монументальные и зрелищные киновоплощения пушкинского мира: «Сказка о царе Салтане» (1966) и «Руслан и Людмила» (1972). Птушко, творивший в докомпьютерную эру, разработал уникальные технологии комбинированных съемок, оживив на экране пушкинскую магию. Для фильма о Руслане под Ярославлем выстроили целый древнерусский город с башнями, теремами и сотнями статистов, а гигантская голова богатыря и летающий карлик Черномор стали настоящим триумфом комбинированных съемок и поражают воображение до сих пор.
Владимир Набоков в своем романе «Дар» с благоговейной любовью вышивал имена пушкинских героев в сложной ткани повествования, доказывая, что мир Лукоморья может быть ключом к самым глубоким тайнам русской души и языка. А сегодня сказки Пушкина продолжают жить не только в книгах и фильмах, но и в интернете. Мемы и поп-культура постоянно обыгрывают пушкинские сюжеты, а образы царицы-мачехи и зеркальца, мудреца-звездочета или «разбитого корыта» стали неотъемлемой частью нашего культурного кода, мгновенно считываемой цитатой.
§6. Заключение
Фразу «Сказка — ложь, да в ней намёк! Добрым молодцам урок» знает каждый. Но весь пушкинский сказочный цикл — это не просто сборник отдельных намеков и уроков. Это грандиозный замысел, который вырос из первой шаловливой поэмы и с каждым годом становился все серьезнее, мрачнее и мудрее. От светлого, эротичного и праздничного мира «Руслана и Людмилы» — к трагическому предупреждению «Золотого петушка», поэт провел свою вселенную через целую эволюцию.
Он создал не свод моральных басен, а единый, живой и противоречивый миф, в котором есть место и героическому подвигу, и лукавой шутке, и отчаянной любви, и леденящему душу року. Этот «добрым молодцам урок», как и подобает высокому искусству, оказался не в лобовой морали, а в том, что его мир, рожденный из «славянского фэнтези» и всецело пронизанный «русским духом», смог задать самые главные, вечные вопросы — и ответить на них с мудростью, достойной того самого кота ученого, что все ходит по цепи кругом. Он показал нам, что, как и в реальной жизни, в этой вселенной красота бывает страшной, любовь — смертельно опасной, а истинная сила часто скрывается под личиной простоты. И, может быть, именно в этом и заключается главное чудо пушкинской сказки, которое мы, как зачарованные, перечитываем уже третье столетие.