Алиса Морозова, двадцати двух лет от роду, снимала однушку в спальном районе, где стены были тонкими, как бумага, а лифт выл по ночам.
Работала она в компании «Горизонт-Трейд» на должности помощника менеджера. Должность скучная, но дававшая возможность наблюдать за мужчинами в дорогих костюмах. Костюмы её интересовали ровно настолько, насколько их обладатели были готовы тратить деньги.
Серьёзных отношений Алиса искала, только искала цинично, как ищут выгодный тендер: чтобы и статус был, и квартира. Постоянного парня не было уже полгода, да и последние отношения были сплошным недоразумением с каким-то диджеем, который на поверку оказался просто звукооператором в караоке-баре и жил с мамой.
Непосредственный начальник отдела логистики, Глеб Арсеньевич Курочкин, мужчина шестидесяти девяти лет, смотрел на неё иначе. Он был сухопар, носил дорогие запонки с ониксом, от него пахло не стариком, а сложным парфюмом с нотой табака и уда. И он умел молчать так весомо, что это казалось проявлением ума.
Его жена, Регина, была младше на пятнадцать лет, стройная брюнетка с педикюром цвета марсала и личным тренером по пилатесу. Глеб Арсеньевич её, кажется, уважал, но и не отказывал себе в маленьких удовольствиях, которые выходили за рамки семейного дресс-кода.
В тот четверг он вызвал Алису к себе в кабинет под предлогом сверки транспортных накладных за прошедший квартал. Она вошла, села напротив огромного стола из морёного дуба, поправила юбку и открыла блокнот.
— Закрой, — сказал он негромко, подвинув к ней через стол блестящую коробочку с логотипом известного ювелирного бутика. — Это тебе, чтобы ты поняла серьёзность предложения.
Алиса открыла коробочку. Внутри лежал тонкий золотой браслет с россыпью мелких, но чистых бриллиантов, которые заиграли под офисными лампами как на рекламном стенде.
— Глеб Арсеньевич, а накладные? — она усмехнулась, откидываясь на спинку кресла и накидывая браслет на запястье. Движения у неё были кошачьи, ленивые, точно она только что проснулась после долгой и приятной дрёмы.
— К чёрту накладные, Алиса, — он поморщился, и его холёное лицо с сеткой морщин у глаз стало жёстким. — Я предлагаю тебе особый формат отношений. Ты молодая, свободная, и, я вижу, что не дура. Мне скучно. Тебе не хватает ресурсов. Будем полезны друг другу. Я не ревнив, не навязчив, не собираюсь контролировать твою личную жизнь. Можешь искать себе мужа, но в те моменты, когда я тебя позову, будь свободна и благосклонна. Взамен — карьерный скачок через две головы, премии не по KPI, а по факту нашего с тобой взаимопонимания, и подарки, которые не стыдно показать. Ну что, обсудим детали за ужином?
Алиса застегнула браслет, покрутила кистью, глядя, как камешки ловят свет. Внутри у неё что-то неприятно екнуло, но она тут же подавила этот звук рациональным маршем. Ей двадцать два, ему шестьдесят девять. У него морщины, взрослые дети где-то в Лондоне, и, наверное, куча болячек, но деньги и власть в этой компании у него в руках. Какие минусы? Если появится стоящий парень, она просто скажет Глебу Арсеньевичу, что их сотрудничество подошло к концу, и дело с концом. Тем более что сам же разрешил искать мужа.
— Ужин в закрытом клубе на Патриарших, — сказала она, вставая и поправляя волосы, собранные в низкий гладкий пучок. — И давайте без бюрократии. Вы обещали карьерный рост — я хочу не просто должность ведущего специалиста. Хочу кресло начальника отдела по работе с ключевыми клиентами через полгода. И машину. Пока в пользование.
Глеб Арсеньевич усмехнулся и кивнул, довольный тем, что не ошибся в расчётах. Алиса Морозова была практична, молода и хватка, как голодный хорёк, что его вполне устраивало. Он не хотел любовных драм, ему нужен был комфортный вечер пятницы и понимающая спутница на выездных корпоративных субботниках в загородном спа.
Всё закрутилось стремительно и сошло с наезженной колеи обычной офисной жизни. Алиса действительно через два месяца заняла должность ведущего менеджера, у неё появился служебный «Фольксваген Пассат» серебристого цвета, и теперь она не считала копейки, думая, может ли позволить себе лосось вместо курицы. С Глебом Арсеньевичем они виделись два, иногда три раза в неделю. Он снимал для встреч квартиру-студию в высотке с панорамным видом на реку, где всегда были охлаждённое шампанское, фрукты и ни единого намёка на совместный быт. Это была именно капсула для интима, роскошная, но безликая. Алиса относилась к этим свиданиям как к работе повышенной сложности и с соответствующей оплатой. Тяжело не было, противно тоже не было. Глеб Арсеньевич был ухожен лучше иных тридцатилетних, пах вкусно и не утомлял долгими прелюдиями. Он получал своё, она своё, расходились довольные.
И как раз в тот момент, когда Алиса окончательно освоилась в новой роли и уже прикидывала, как бы выпросить у любо.вника первый взнос на ипотеку, судьба решила над ней посмеяться. На дне рождения общей знакомой Марины, куда Алиса пошла скорее для социализации, чем ради веселья, она встретила Ярослава.
Ему было двадцать семь, он работал архитектором в крупном проектном бюро, носил небрежную щетину и имел невероятную привычку смотреть на собеседника не насквозь, а прямо в суть — пристально и с тёплым интересом. Он не хвастался машиной, хотя подъехал на новой белой «Ауди», не рассказывал пошлые анекдоты, а, помешивая мохито, объяснял ей концепцию бионической архитектуры и рассуждал о том, что городская среда должна лечить человека, а не калечить его психику коробками из стекла и бетона.
Алиса влюбилась не постепенно. Она рухнула в это чувство, как падают в глубокий колодец, не успев даже крикнуть. Через неделю они не могли прожить друг без друга и получаса, через месяц Ярослав перевёз её к себе в просторный дом с террасой и шезлонгами, а через два месяца встал на одно колено прямо посреди недостроенной террасы, где ещё торчали монтажные пистоны из пеноблоков, и сказал:
— Алиска, я понимаю, что у нас всё быстро, но я не хочу ещё год присматриваться. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, родила мне двух сыновей, а я ради тебя разобью здесь зимний сад с орхидеями. Ты согласна?
Она заплакала от дикого, всепоглощающего счастья. Обхватила его шею, вдохнула запах его кожи с нотками сандала и растворимого кофе, и прошептала «да, тысячу раз да», прекрасно понимая, что надо срочно рвать с Курочкиным.
Но свадьба требовала денег. Ярослав, хоть и зарабатывал хорошо, вбухал почти все сбережения в ремонт и эту самую террасу. Алиса же хотела не просто роспись в ЗАГСе и посиделки в «Пекине», а нормальный банкет, белое платье из свадебного ателье, фотографа из модного инстаграм-агентства и медовый месяц не в Турции, а хотя бы на Мальдивах.
Она знала, что Глеб Арсеньевич — это её донорский счёт, и решила отсрочить разрыв ровно на месяц, чтобы выжать из него максимум. План был такой: она придумает легенду про внезапно заболевшую маму в Хабаровске, которой срочно нужна платная операция, и выдоит из старика сумму, которой хватит на свадебный банкет, а затем скажет ему «прощай, мой щедрый спонсор». И никаких угрызений совести — у них же был договор, а не клятвы у алтаря.
Всё рухнуло во вторник, в два часа дня, когда Алиса спускалась в бухгалтерию за авансовыми отчётами. В лифте с ней ехала Зинаида Павловна, сорокапятилетняя главная специалистка отдела кадров, худая, как вешалка, с прилизанными волосами мышиного цвета и недовольным, перекошенным от зависти ртом. Зинаида Павловна ненавидела Алису лютой, какой-то зоологической ненавистью, которая случается у женщин, просидевших двадцать лет на одном месте и наблюдающих, как молодая вертихвостка за полгода перепрыгивает через три тарифные сетки. Ходили слухи, что Зинаида сама когда-то, ещё до брака с нынешним алкоголиком-мужем, пробовала оказывать Глебу Арсеньевичу знаки внимания, но тот её грубо отшил, обозвав «скучной молью».
В лифте, который остановился на двенадцатом этаже без причины, Зинаида Павловна встала слишком близко, нарушая все границы личного пространства, и зашипела прямо в ухо Алисе:
— Что, Морозова, кружева на свадебное бельё присматриваешь? Пора бы, пока животик не вылез. Только вот я не пойму, а ты женишку своему, архитектору-то, рассказала, что спишь с нашим директором уже полгода? Или думаешь, что если твой Ярослав строит дома с панорамными окнами, так он и на твоё дер.ьмо глаза закроет?
Алиса побледнела так, что у неё даже губы потеряли цвет. Она схватила Зинаиду за локоть и прошипела:
— Ты что несёшь, дура старая? Кому веришь-то? Следи за языком, пока я на тебя официальную жалобу за клевету не накатала.
— Ой ли? — Зинаида скривила губы в мерзкой улыбке, и её маленькие глазки загорелись торжеством. — А я вот не поленилась, Морозова, подняла записи с камер наблюдения за тот день, когда вы с Курочкиным с его «Лексуса» выходили и целовались прямо на парковке для руководящего состава. И биллинг твоих командировочных за прошлый квартал тоже глянула — отель «Авантаж», люкс, проплачен с корпоративного счета, но заявки-то на командировку от тебя не было, зайка. Так что думай, как жить дальше, пока я твоему ненаглядному весь этот компромат на электронку не сбросила. А я сброшу, не сомневайся, просто ради того, чтобы посмотреть, как ты будешь свои шмотки с его террасы собирать в мусорный пакет.
Двери лифта разъехались на первом этаже. Зинаида Павловна выплыла, стуча острыми каблуками по мраморной плитке вестибюля, а Алиса осталась стоять, держась за поручень и пытаясь унять крупную дрожь. Страх сковал её ледяным кольцом, но она быстро взяла себя в руки, убеждая саму себя, что Зинаида просто шантажистка и, скорее всего, побоится связываться с Глебом Арсеньевичем. И ошиблась.
В пятницу вечером, когда Алиса стояла на их с Ярославом кухне-гостиной и помешивала овощи на сковороде-гриль, ожидая его возвращения с переговоров с подрядчиками, дверь распахнулась не так, как обычно. Обычно Ярослав влетал шумно, с криком: «Встречай, принёс клубнику и шампанское, давай отмечать, у меня сегодня проект утвердили!» Сейчас он вошёл тихо, положил ключи на тумбу аккуратно, без стука, и, не разуваясь, прошёл в гостиную. В руке он держал распечатанный конверт, из которого торчали какие-то фотографии, скреплённые скрепкой.
— Ярик, ты чего такой хмурый? Случилось что? — Алиса попыталась придать голосу беззаботное щебетание, вытирая руки полотенцем.
— Да вот, почту проверил перед выходом из офиса. А там анонимное письмецо, — он говорил неестественно ровно, будто читал заученный текст, и глаза у него стали совершенно чужие, цвета мутного стекла. — И знаешь, что внутри? Несколько очень занятных кадров с парковки твоей конторы. Ты на этих фото очень мило обнимаешь какого-то пенсионера с лицом, похожим на пересушенную воблу. И целуешь его в губы. И забираешься в его машину. Это ведь твой начальник, Глеб Арсеньевич Курочкин, да? Я, знаешь, как порядочный человек и будущий муж, погуглил. Нашёл сайт вашей компании, раздел «руководство», и прямо сразу его узнал. Ну и о чём это говорит, Алис?
Алиса сглотнула и сделала шаг к нему, раскинув руки для объятий, будто пытаясь закрыть собой всю ту грязь, что на неё вывалилась.
— Ярик, солнышко, послушай меня, пожалуйста, только не сгоряча! Это всё можно объяснить, это такая ошибка. Я хотела тебе рассказать, но не знала как, потому что боялась, что ты меня бросишь. Это было до тебя, клянусь тебе! И даже когда мы уже встречались, это была вынужденность, понимаешь, мне нужны были деньги. Я так мечтала, чтобы у нас всё было красиво, и я просто делала вид...
— Делала вид?! — Ярослав вдруг взорвался криком, швырнув конверт с фотографиями прямо на пол, и глянцевые снимки разлетелись веером по паркету. — Тебя тра.хает старый хрыч за бабки, пока я тебе кольцо выбирал в ювелирке на Пушкинской? Ты делала вид, когда я тебя целовал после этого, ничего не подозревая? Ты что, правда думала, что я приму женщину, которая по расписанию обслуживает своего босса? Да мне от одной мысли, что ты этими же руками трогала меня, тошно становится! Ты говоришь «до тебя» — но вот тут, — он ткнул пальцем в одну из фотографий, — стоит временная метка, Алис. Двадцать третье апреля. А двадцать четвёртого апреля мы с тобой уже выбирали обои в спальню и ты улыбалась мне, глядя прямо в глаза. Как ты могла? Как ты вообще смеешь теперь стоять тут и оправдываться?
Алиса рванулась к нему, попыталась схватить за руку, но он отдёрнул ладонь с таким отвращением, словно прикоснулся к змее.
— Ярик, милый, любимый, я всё прекращу, я прямо сейчас ему позвоню, при тебе! Слышишь? — она затараторила сквозь слёзы, которые лились градом, размазывая тушь по щекам некрасивыми чёрными потёками. — Я скажу ему, что между нами всё кончено, я уволюсь. Я уйду с этой проклятой работы, я стану другой, честной, самой верной женой на свете! Ты не имеешь права так рубить с плеча, мы же любим друг друга, Ярослав. Мы планировали детей, зимний сад, путешествия, ты говорил, что я твоя муза, вспомни! Неужели какая-то грязная сплетня от завистливой бабы может разрушить всё?!
— Грязная сплетня? — он горько рассмеялся, и этот смех походил на кашель. — Алиса, тут не сплетня, тут фотодокументы. Ты на них такая довольная, такая сытенькая, что меня сейчас вывернет. Ты меня использовала так же, как и его. Только он тебе за се.кс платил деньгами, а я браком. Не надо звонить при мне, мне это неинтересно. Делай с ним что хочешь, хоть замуж за него выходи, но из моей жизни исчезни. Сейчас же. Собирай вещи, бери что тебе нужно, и чтоб через час духу твоего здесь не было. Кольцо можешь оставить себе.
— Ярослав! — завопила она в голос, вцепившись в его пиджак, и он увидел, как у неё трясутся губы и подбородок. — Я знаю, ты это сейчас сказал сгоряча, ты не можешь так со мной поступить! Я готова на коленях ползти за тобой, слышишь? Я никогда тебе не изменяла душой, этот старик вообще не человек для меня, это был банкомат, он ничего не значил, он не касался моего сердца, всё моё сердце у тебя, Ярослав!
— Не изменяла душой? — он наклонился к ней, и его лицо исказилось брезгливой гримасой. — А телом, значит, изменяла, так? А мне, понимаешь, как будущему мужу, нужно всё: и душа, и тело, и мысли. Меня тошнит от твоей прагматичной грязи. Ты говоришь «банкомат», а я смотрю на тебя и вижу холодную расчётливую дрянь, которая раздвигала ноги перед стариком, дышащим тебе в лицо предсмертным дыханием. А потом ты ложилась ко мне в постель и целовала меня теми же губами. После него, Алис! После этого старикана. Я брезгую. Честное слово, брезгую. И это уже не исправить никакими твоими истериками и обещаниями.
Она упала на колени прямо на рассыпанные фотографии, вцепилась в его брюки, рыдая в голос, с воем, который шёл откуда-то из самой глубины живота, страшный, некрасивый, похожий на звериный скулёж. Она обещала ему всё на свете: уйти с работы, удалить контакты, надеть хиджаб, родить ему пятерых детей, переехать в деревню, выучить наизусть его любимые архитектурные журналы, только бы он не выгонял её, только бы дал шанс. Она хватала его за руки, покрывала их поцелуями, а он стоял столбом и ни один мускул на его лице не дрогнул.
— Всё? — спросил он спокойно, когда у неё кончились силы выть и она просто тихо всхлипывала, сидя на корточках. — Собралась? Я вызвал такси к воротам. Деньги за поездку скину тебе на карту, не парься. И забери, пожалуйста, все свое. А ключи оставь на полке в коридоре. И не вздумай мне звонить, номер я внесу в чёрный список.
— Ярослав, — прошептала она, шмыгая носом и поднимаясь на ватные ноги, — ты потом пожалеешь. Ты вспомнишь, как нам было хорошо. Ты простишь меня.
— Нет, Алиса, — сказал он уже от двери, накидывая куртку. — То, как нам было хорошо, теперь кажется мне дешёвой театральной постановкой, где ты играла роль. И знаешь, что самое стремное? Ты очень убедительно играла. Даже «Оскара» достойна. Вот только я в театр больше не хожу. Прощай.
Алиса автоматически собрала вещи в чемодан, который Ярослав подарил ей перед поездкой в Питер, — дорогой, жёлтый, с кожаными вставками, — покидала туда свои тряпки, не складывая, не сворачивая, и через сорок минут уже ехала в такси в съёмную однушку, с которой всё начиналось. Весь мир превратился в серую кашу из горящих фонарей и заплаканных глаз.
Она не уволилась из «Горизонт-Трейд». Более того, придя в понедельник на работу с опухшим лицом и тёмными кругами под глазами, она попыталась отыграть ситуацию на Зинаиде. Написала на неё докладную за разглашение конфиденциальной информации, ссылаясь на корпоративный кодекс этики и незаконное использование записей с камер. Глеб Арсеньевич, оценив масштаб скандала и то, что его имя теперь фигурирует в мутной истории, поморщился. Он вызвал обеих женщин в кабинет и принял соломоново решение: Зинаиду Павловну уволили по соглашению сторон с тройным окладом и подпиской о неразглашении, потому что качать права на тему компромата с камер себе дороже, — но и Алисе перестали улыбаться прежние блага. Курочкин прекратил с ней интимные встречи, сообщив об этом крайне холодно и без лишних сантиментов.
— Алиса, бизнес есть бизнес. Ты засветилась и перестала быть безопасным активом. Моя жена Регина уже спрашивает, откуда ветер дует, а я ценю свой брак. Ты остаёшься на должности ведущего менеджера, но машину сдашь в автопарк до конца недели. И будь добра, впредь общайся со мной только по производственным вопросам через секретариат.
Она ушла из его кабинета, глотая слёзы злости и бессилия. Денег она не накопила, должность осталась, но без привилегий, без браслетов, без квартиры с видом на реку и без Ярослава. Каждый вечер она возвращалась в опостылевшую однушку и пила красное вино, пересматривая их общие фотографии в телефоне, которые всё ещё хранились в памяти устройства. Она писала ему длинные сообщения о том, что поняла свою ничтожность, что очистилась через страдания, что старик был её проклятием, а он, Ярослав, её спасением. Но все сообщения уходили с одной-единственной серой галочкой, и его номер стал недоступен для вызовов.
Через два с половиной месяца от общей знакомой Марины, той самой, на чьём дне рождения всё и завязалось, Алиса узнала новость, которая добила её окончательно. Ярослав не просто забыл её — он женился. Всё прошло без громкой помпы, без Мальдив, но с искренними улыбками и трогательными клятвами в узком кругу. Его новую жену звали Вероника, она работала детским психологом и, по словам Марины, была «абсолютно тёплой и простой, без всяких двойных дна». Марина скинула Алисе ссылку на свадебный пост в социальных сетях, и та, не удержавшись, зашла, чтобы посмотреть. С фотографии смотрел её Ярослав — в том же костюме, в котором они планировали идти в ЗАГС, только теперь он обнимал высокую девушку с открытой солнечной улыбкой, а в подписи значилось: «Моя любимая. Спасибо судьбе, что привела меня к тебе, и спасибо всем тем невзгодам, которые расчистили путь к нашему счастью».
Алиса прочитала это, и телефон выскользнул у неё из рук. Она так и застыла в кресле, не в силах пошевелиться. До неё только сейчас дошло со всей жестокой ясностью, что она стала для него теми самыми «невзгодами», тем уроком, который он перелистнул и забыл. Она планировала использовать Глеба Арсеньевича, чтобы получить жизнь мечты с Ярославом, а в итоге потеряла и того и другого, оставшись в полном одиночестве со своей холодной расчётливостью.
Никто не пришёл её спасать. Ни один мужчина не позвонил вечером, чтобы спросить, как у неё дела. Её телефон молчал, а завтра на работу, где теперь её никто не боится, не продвигает и не задаривает бриллиантами, а менеджеры в курилке называют её «отработанным материалом».
Следующие полгода Алиса существовала на автопилоте. Она стала приходить в офис ровно к девяти, уходить ровно в шесть, безлико обедать в столовой бизнес-центра и не поднимать глаз на коллег.
Никаких вечеринок, никаких новых знакомств, только работа и пустая квартира с выключенным светом. Глеб Арсеньевич порой появлялся в коридоре, проходил мимо, кивая ей как чужой.
Ярослав, по слухам, через год стал отцом и открыл собственное архитектурное бюро. О нём иногда писали в деловых городских пабликах. Алиса удалила социальные сети и сменила номер телефона. Она наконец-то поняла, что в погоне за лёгкими «плюшками» сама превратила свою жизнь в руины.
И всё же, лёжа ночами без сна, она помнила не премии и не браслеты, а то, как Ярослав рисовал их будущий зимний сад на салфетке в кофейне и смеялся, обещая, что орхидеи зацветут как раз к их годовщине.