Вторая книга трилогии почти полностью посвящена войне. Автор прослеживает боевой путь Устименко, а о том, что происходит с Варей, мы узнаём из её писем, по большей части неотправленных. И, наверное, нужно вспомнить это её «хождение по мукам».
Действительно, по мукам. Встреча героев на войне практически закончится горьким монологом Вари (простите, но сократить рука не поднимается): «Мы одни с тобой во всем мире, мы одни! Я не понимаю, не знаю, не хочу больше думать. То, что случилось, — случилось, это — вздор! Но то, что мы теряем друг друга, — ужасно, это невозвратимо, Володя. Пойми, пожалуйста, пойми! Я знаю, ты тоже знаешь — мы приговариваем себя к безбрачию, потому что, как бы ни сложились наши жизни, мы будем одиноки, ужасно одиноки, ведь это же всё невозможно без любви, это же не считается. Но годы, Володька, годы уйдут, жизнь будет дурацкой, глупой, как уже была, как есть, жизнь наполовину, на четверть, не настоящая. Ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь, ты ещё не научился понимать, ты ведь до сих пор не окончательно взрослый».
Что же случится за эти страшные годы?
Она мечтала стать актрисой, верила в себя… Актрисой не стала. Был ли талант? Наверное, была какая-то «искра Божия»: недаром же после первого сыгранного в Москве спектакля её пригласят «работать в театре одного из флотов»: «Ничего выдающегося, товарищ Степанова, мы вам предложить не можем... Но нынче война, на флоте вы нужны. Работать вам придётся много. Театр там у нас неплохой. Решайте сами». И эта работа приносит радость: «Я была занята круглые сутки, дело моё казалось и кажется мне полезным, да, да, товарищ Устименко, они смеялись - эти летчики, и моряки, и катерники, и подводники, и зенитчики, и артиллеристы, — когда я пела им свои частушки, им от моей работы веселее было, и я сама видела, как летчик смеясь, ещё смеясь, влезал в свой истребитель, это я ему пела, изображала, танцевала, чтобы ему было полегче там — в небе — потом…» С каким-то даже юмором она приведёт «расписание»: «В четыре часа противник даёт острову "концерт". В шесть часов остров даёт "концерт" противнику. В восемь артисты дают концерт без кавычек острову». «А бывало у нас по десяти, по двенадцати концертов в сутки»…
Но продолжалось это недолго – будет печальный вывод: «Ты был прав, Вовик, не получилась из меня артистка». Не получилась не из-за отсутствия таланта, а по банальной и страшной причине: попали «в некий Энск», где приходилось делать всё, что требовалось («наступил такой "этап", как выразился наш худрук, когда "музам пришлось смолкнуть"»). Когда пришёл приказ уходить, место в самолёте уступила раненому, а катер, на который попала, был подбит. «И помню, как мы очутились в воде. Я так устала, что мне хотелось, чтобы всё кончилось поскорее, но рядом со мной держался за доску какой-то необыкновенно настырный морячок, я даже крикнула ему: "Не учи меня, ты мне надоел, иди к чёрту!"» И в результате – «голос у меня после этого купанья пропал».
И произошло это в самом начале войны: последние строки письма, где она расскажет о произошедшем, – «Москва, 8-го ноября 1941 г. Северный вокзал. А куда я уезжаю — это совершенно Вас не касается, Владимир Афанасьевич!»
Впрочем, потом объяснит: «Я написала папе двадцать девять писем и оставила их в Москве… с тем, чтобы одна очень аккуратная тётечка посылала отцу на флот еженедельно по письму» (правда, позже узнает от дивврача, что отец «приехал в Москву через два дня после того, как она удрала, и прочитал чохом все её письма, заготовленные впрок»), а сама «пошла в военкомат», где её «оформили в некую войсковую часть, которая и отбыла на Север».
Дальше – банно-прачечный отряд: «На санях и на подводах нам повезли бельё… Его было множество — этого ужасного, серого, дурно пахнущего белья воюющих людей… И когда я вначале видела эти огромные груды, эти тюки и узлы всего того, что нам предстояло обработать, — меня просто охватывало отчаяние, как пишут в книжках. А бельё везли и везли…» «Руки мои распухли, кожа стала лосниться, загрубели ладони, опухли суставы».
И в этом отряде происходит встреча с майором Козыревым («В меня влюбился один недурной человек»)
Встреча – и бегство. «Я убежала от Козырева, Володя, от вежливого, внимательного, красивого, лёгкого майора Козырева». «Уехала далеко — санитаркой в автохирургический отряд». Она воскликнет: «Понимаешь, какая я верная, Вовик? А ты не ценишь! И никогда не оценишь! Не поймёшь!»
А судьба пошлёт новое искушение – новую встречу с Козыревым, и не просто встречу: стала для него донором, а затем, как напишет сам уже подполковник, «вытащила на лодке-волокуше из переплёта, из которого, как правило, живыми не вылезают»...
Варвара после этого сообщения будто замолкает, и мы о многом можем лишь догадываться. Мы узнаем, что она техник-лейтенант, и вспомнится её письмо: «Кстати, Козырев, узнав, что я геолог, сманивал меня в сапёры». Когда же произошло её сближение с Козыревым? И почему?
Много позднее Вересова неохотно признается, что Варя приезжала в Володин госпиталь (ведь Устименко будет совсем недалеко от неё!) Подробностей встречи двух женщин мы не узнаем. Но мне думается, что именно после неё, уж простите, Александр Сергеевич, «для бедной Вари все стали жребии равны». Она ведь уже и признавалась полушутя: «Я хочу быть контрабасом!» - потому что о дорогом инструменте все заботятся. И нужно ей было, «чтобы кто-то думал» о ней («Чтобы он на тебя тратил душевные силы, на заботу о тебе, на размышления о том, каково тебе, чтобы в твоё отсутствие он размышлял о тебе»). И понимала она, «что много несчастных браков начинается именно с этого — с душевной заботливости, которую часто принимают за любовь и которая, может быть, и есть любовь, но за которую заплатить любовью нельзя».
И что самое горькое – происходит это в тот момент, когда Устименко сам уже многое понял, когда их встреча принесла бы счастье обоим. Недаром же «на сердце у него стало легко и покойно», когда, ночуя у Родиона Мефодьевича он увидит портрет Вари: «Своими широко распахнутыми глазами доверчиво и чисто она глядела на него и всем своим видом как бы говорила ему: "Ну что же ты, Володька! Где ты? Вот же я!"»
А встреча будет действительно «как в романе»: Устименко придётся оперировать тяжело раненную Варю. И узнает он её, когда опасность будет уже позади, и почувствует только радость: «Вне себя от счастья, рывком он взбежал по осклизлым от дождей ступенькам и распахнул тяжелую, набухшую дверь к себе в землянку». И тут произойдёт встреча с Козыревым…
Возможно, я не права, но мне в поведении Козырева видится излишняя самоуверенность, начиная от его «позы несколько картинной и в то же время властной», от «небрежного, но и ласкового» тона разговора… Всё это вызывает у меня, как и у Володи, «острое чувство горькой ненависти».
И снова будет внутренняя борьба… Ведь подполковник не скрывает: «Я тебе откровенно скажу, товарищ военврач, она мне, эта Варя, не вдаваясь в подробности, самый близкий человек. Ближе нет, в остальном разберёшься, не ребёнок. Война есть война, все мы люди, что же касается до неувязок, то кто судьи? Жар-птица она мне. Ясно?»
А оставшись наедине с собой, Устименко «с удивлением почувствовал, что плачет… Рот его кривился, плача он кусал губы и бормотал, задыхаясь: "Боже мой, боже мой! Жар-птица! Что же ты, Варюха, с ума сошла, что ли?"»
И наутро будет сначала только радость встречи, когда Варя прошепчет: «Нашла, нашла! Не понимаешь? Тебя нашла». А ведь Козырев признается: «Подранило тут у меня одну барышню, потребовала непременно к тебе везти, вот привёз». И на какой-то момент всё забудется, и Володя, не поняв, какой у неё пульс, «корил себя, и клялся, что в последний раз всё так глупо случилось, и никак не мог наглядеться в её распахнутые навстречу его взгляду глаза».
И уже готов он на многое: «Нет, врёт подполковник! — со страстным желанием, чтобы это было именно так, подумал Володя. — Врёт! Всё врёт, опереточный красавец, жар-птица, пошляк!»
И вдруг слышит её вопрос: «Может быть, со мной ничего и не было? Может быть, вы все нарочно меня забинтовали?» И это «Вы все», словно уравнивающее его с Козыревым, для Володи непереносимо… А Козырев будет являться всё снова и снова…
И для Вари приходит горькое осознание: «Всё встало на свои места, а то, что случилось, это короткий, добрый, милый сон. И, как всякий сон, он исчез. И никогда его больше не вернуть».
«— Во второй раз, — шёпотом произнесла Варя. — Во второй! Но будет ещё третий, Володечка, — плача и не утирая слёз, прошептала она. — Будет ещё в нашей жизни третий, будет — я знаю это!»
А когда он пресечёт её попытки объяснений и снова уйдёт, сначала будет надежда: «Нет, это не третий раз — третий будет совсем отдельно, не завтра, не здесь, может быть через много лет, когда мы состаримся», сменившаяся сомнением: «Впрочем, вряд ли! Третьего раза может и вовсе не быть…»
Но третий раз будет!
Если статья понравилась , голосуйте и подписывайтесь на мой канал! Уведомления о новых публикациях вы можете получать, если активизируете "колокольчик" на моём канале
Путеводитель по циклу здесь
Навигатор по всему каналу здесь