Глава 27
Нина Леонидовна не спала всю ночь, а Максимка, как будто чувствовал, что с его мамой что-то случилось, и плакал ночью. Весь вечер Нина звонила дочери, и только под утро, на том конце провода что-то щёлкнуло, Нина даже вздрогнула
- Светочка, я тебе звоню тысячный раз, ты где, что с тобой?
В трубке кто-то откашлялся - Извините, это не Светлана, кем она вам приходится?
- Она мне дочь, единственная - зачем-то добавила. Нина Леонидовне.
- Понимаю - сказал приятный мужской голос - Но она мертва, патруль только что обнаружил её машину в овраге, каким-то чудом она не загорелась, поэтому мы смогли найти её телефон и позвонить вам. Мужу звонили, но его телефон недоступен.
-Да, я ему тоже звонила вчера, но не дозвонилась.
- Я соболезную вам, приезжайте в морг на опознание.
Телефон выпал из онемевших пальцев. Звук его падения на ковёр показался Нине Леонидовне оглушительным, словно рухнула глухая бетонная стена, навсегда отгородившая её от прежней жизни. В трубке, оставшейся лежать у её ног, ещё что-то шуршало, далёкий мужской голос мямлил дежурные слова соболезнования, но эти звуки больше не имели смысла. Мир вокруг мгновенно потерял краски, став плоским, серым и леденящим.
Нина Леонидовна попыталась сделать вдох, но грудную клетку стянуло невидимым железным обручем. Каждое звено этого обруча врезалось в кожу, ломало рёбра, давило на сердце, выжимая из него последние капли тепла.
- Она мертва, — пронеслось в голове — Светочка мертва.
Слова были простыми, знакомыми, но их сочетание казалось диким, невозможным, нарушающим все законы вселенной. Матери не хоронят единственных дочерей. Это ошибка. Это дурной, затянувшийся сон. Это не по природе.
Из комнаты снова раздался плач. Максимка, который весь вечер и всю ночь ворочался, всхлипывал и звал маму. Он чувствовал. Дети всегда чувствуют, когда рвётся невидимая пуповина, связывающая их с самым дорогим человеком на земле. Этот плач, тонкий и беззащитный, вернул Нину Леонидовну к суровой действительности, но не принёс облегчения. Наоборот, он вонзился в её сознание тысячей раскалённых игл.
Она попыталась встать, но ноги не слушались. Колени превратились в мягкий воск, а ступни словно приросли к полу. Руки покрылись крупной испариной и мелко, неукротимо дрожали. Ей казалось, что если она сейчас сдвинется с места, то окончательно признаёт случившееся правдой. А признавать нельзя. Нужно держать эту стену отрицания изо всех сил.
— Господи, за что? — хрипло, едва слышно выдавила она из пересохшего горла. Голос показался ей чужим, старушечьим.
Перед глазами поплыли круги. В памяти, сменяя друг друга, с безумной скоростью, закружились картинки. Вот Светочка идёт в первый класс, смешно поправляя огромные белые банты. Вот она, заплаканная, держит в руках диплом. Вот её счастливое лицо на свадьбе, белая фата, летящая по ветру. И последняя встреча — вчера утром. Светлана торопилась, чмокнула мать в щеку, пообещала вернуться пораньше. От неё пахло привычными духами с нотками цитруса и свежести. Этот запах до сих пор, кажется, витал в прихожей.
- Патруль обнаружил машину в овраге... Машина не загорелась... — чужие, казённые фразы незнакомца всплывали в памяти, как обрывки кошмарного рапорта.
Грудную клетку разрывало от невыплаканных слёз, но глаза оставались сухими. Внутренний шок заблокировал все естественные реакции организма. Было только ощущение жуткого, парализующего холода.
Максимка закричал громче, требуя внимания, требуя тепла, которого у Нины Леонидовны сейчас просто не осталось. Ей нужно было идти к нему, взять на руки, успокоить, но как подойти к ребёнку, когда ты сама только что превратилась в живой труп? Что сказать ему, когда он посмотрит на неё своими огромными, похожими на мамины, глазами?
Муж Светочки, Андрей. Его телефон по-прежнему недоступен. Нина Леонидовна вспомнила, как раздражалась вечером, слушая монотонные гудки и механический голос оператора. Теперь это раздражение сменилось глухим безразличием. Какая разница, где он, если Светочки больше нет? Никто и ничего уже не исправит. На всей огромной планете они остались вдвоём: слабеющая, раздавленная горем старость и крошечная, ничего не понимающая младенческая жизнь.
Она всё-таки заставила себя сделать шаг, цепляясь рукой за край комода. Дерево под пальцами казалось ледяным. С каждым движением обруч в груди сжимался всё сильнее, мешая дышать, превращая каждый вдох в пытку. Впереди был страшный, немыслимый день: морг, опознание, организация похорон. Весь этот кошмарный ритуал, который люди придумали, чтобы заглушить ужас потери, теперь надвигался на неё неотвратимой лавиной.
Нина Леонидовна подошла к окну. За стеклом медленно занимался серый, равнодушный рассвет. Город просыпался, загорались окна в соседних домах, кто-то спешил на работу, жизнь продолжала свой привычный ход. И эта обыденность мира, в котором только что оборвалась вселенная её дочери, казалась высшей, самой жестокой несправедливостью.
Она опустилась на колени перед внуком, протянула дрожащую, ледяную руку и коснулась мягких волос ребенка. Максимка притих на секунду, поймав её взгляд, а затем снова всхлипнул. Нина Леонидовна прижалась лбом к его руке, и только тогда из её глаз хлынули первые, обжигающие слёзы, смывая остатки оцепенения, обнажая пропасть её материнского горя.
***
Дорога до Зареченского судебно-медицинского морга заняла сорок минут, которые Нина Леонидовна провела в глухом, ватном оцепенении. Город за лобовым стеклом её автомобиля казался чужим, нарисованным на грязно-сером картоне. Кофе, выпитый залпом на кухне, мёртвым грузом лежал в желудке, отзываясь горькой кислотой на корне языка. Холодный душ не вернул чувствительность телу: пальцы на руле оставались чужими, побелевшими в суставах, а ноги на педалях двигались исключительно за счёт механической памяти двадцатилетнего водительского стажа.
Она сама не знала, жива ли ещё. Сердце внутри грудной клетки не билось — оно как будто превратилось в кусок сухого льда, который не таял, а лишь испарялся колючим, удушливым газом, мешавшим дышать. Каждое резкое сокращение этого ледяного комка отзывалось тупой болью где-то под лопаткой. Внутри стояла такая звенящая, мёртвая пустота, что Нина Леонидовна физически пугалась любого громкого звука.
Внук ничего не заметил, он с удовольствием пошёл в детский сад к детям. Для него это было обычное утро, просто бабушка сегодня молчала чуть больше обычного и не включила в машине кассету с песнями из мультиков. Когда тяжёлая деревянная дверь детского сада захлопнулась за пухлой спинкой в синей куртке, Нина Леонидовна почувствовала, как последняя тонкая нить, связывавшая её с миром живых, оборвалась.
Она осталась один на один со своим маршрутом.
Двухэтажное здание из потемневшего от сырости красного кирпича стояло в глубине больничного парка, заросшего старыми, нечёсаными тополями. Никаких вывесок не было, но ошибиться было невозможно: к глухому торцу здания вёл широкий пандус, у которого стояла заляпанная грязью машина скорой помощи с открытыми задними дверями.
Нина Леонидовна заглушила мотор. Она сидела, не шевелясь, несколько минут, глядя на дворника, который лениво мел асфальт. Дворник был живой. Он затянулся сигаретой, выпустил струю сизого дыма и сплюнул под ноги. Это простое, приземлённое действие почему-то вызвало у неё приступ дикой, уродливой зависти. Этот человек вернётся домой, выпьет чаю, посмотрит телевизор. А её жизнь закончилась вчера, когда мужской голос ответил с телефона дочери.
Она заставила себя открыть дверцу машины. Воздух на улице оказался на удивление холодным, или это просто её собственная кожа окончательно потеряла способность согреваться. Ноги, казавшиеся налитыми свинцом, едва удержали её на асфальте. Сделав первый шаг, Нина Леонидовна пошатнулась и схватилась рукой за тёплое крыло автомобиля. Пальцы оставили на пыльном металле пять чётких, ровных полос.
Небольшая железная дверь с кодовым замком была приоткрыта — под неё подложили половинку кирпича, чтобы не закрывалась. В нос сразу ударил специфический, ни с чем не сравнимый запах. Это не был запах разложения, как думают многие, кто никогда здесь не бывал. Это была удушливая, тяжёлая смесь хлора, формалина, и чего-то ещё, но Нина не хотела думать об этом..
Внутри было темно и прохладно. Под потолком тускло мигала люминесцентная лампа, издавая монотонный, раздражающий треск.
Она подошла к окошку регистратуры, забранному толстым стеклом с маленьким круглым отверстием на уровне губ. За стеклом, склонившись над распахнутым журналом, сидела полная женщина в глухом синем халате. На её указательном пальце блестело крупное кольцо с дешёвым зелёным камнем,
— Мне... на опознание, — едва слышно произнесла Нина Леонидовна. Собственный голос показался ей чужим, скрипучим, будто им долго не пользовались.
Женщина за стеклом даже не подняла головы. Её рука с кольцом продолжала методично выводить буквы в журнале.
— Фамилия, имя, отчество погибшего? — монотонно, привычно отчеканила она.
— Светлана Анатольевна Баженова.
Женщина медленно подняла глаза. В её взгляде не было сочувствия — только привычная, профессиональная усталость человека, который видит чужую смерть каждый день по восемь часов с перерывом на обед. Она перелистнула страницу назад, пробежала глазами по строчкам и едва заметно кивнула.
— Документы ваши. И её, если есть.
Нина Леонидовна полезла в сумку. Пальцы не слушались, путались в замке-молнии, никак не могли подцепить кожаную обложку паспорта. Наконец, она выложила на узкий деревянный подоконник свой паспорт.
Регистраторша забрала документы, полистала, что-то быстро переписала в свой журнал и нажала кнопку под столом. Раздался резкий, дребезжащий зуммер, и тяжёлая дверь в конце коридора, до этого казавшаяся частью стены, со щелчком приоткрылась.
— Проходите в третью секцию. Санитар выйдет, — бросила женщина и снова уткнулась в свои бумаги.
Нина Леонидовна повернулась и пошла на звук зуммера. Каждый шаг давался ей с таким трудом, словно она шла против течения бурной реки.
У двери с цифрой «3» её ждал парень в белом халате, накинутом поверх спортивного костюма, и в резиновых шлёпках на босу ногу. У него были заспанные глаза и короткая, неаккуратная щетина. В руках он держал планшет с зажимом для бумаг.
— Баженова? — спросил он, едва взглянув на неё.
Нина Леонидовна смогла лишь молча кивнуть.
— Пойдёмте. Только быстро, у меня через двадцать минут комиссия из области.
Он толкнул тяжёлую пластиковую дверь, и они вошли в просторную комнату с высокими окнами, закрашенными снизу белой краской.
Санитар подошёл к крайнему столу. Нина Леонидовна остановилась в трёх шагах. Ледяной ком в её груди, казалось, разросся до таких размеров, что начал ломать рёбра. Воздуха катастрофически не хватало. Ей показалось, что если она сейчас сделает ещё один вдох, то этот формалиновый, мёртвый воздух просто разорвёт её лёгкие.
— Смотрите на лицо, — буднично сказал парень и резким, привычным движением откинул верхнюю часть простыни.
Мир вокруг Нины Леонидовны окончательно потерял звуки и краски. Осталось только это лицо.
Это была Света. Её девочка. Её единственная дочь.
Но это была не та Света, которую она обнимала ещё день назад, когда та привозила Максима на выходные. Лицо на столе было неестественно белым, с лёгким, пугающим синеватым отливом у губ. Это была страшная, абсолютная, необратимая неподвижность.
Нина Леонидовна смотрела на неё, и лёд внутри неё, наконец, треснул. Но вместо слёз пришло странное, безумное облегчение: худшее, чего она боялась всю жизнь с самого момента её рождения, уже произошло. Больше не нужно было ждать, надеяться, молиться и вздрагивать от каждого телефонного звонка. Всё было кончено.
— Она? — спросил санитар, держа ручку наготове над бланком.
— Да, — выдохнула Нина Леонидовна. Она протянула руку, собираясь коснуться её лица, но парень мягко, но уверенно перехватил её за локоть.
— Не надо трогать. Распишитесь вот здесь. И да, ваша дочь была беременной. Девять-десять недель - закончил санитар.
Её глаза расширились от этой новости
-Беременная?
-Да - ответил санитар - и опять показывал на журнал
Она взяла протянутую ручку. Пальцы были ледяными, такими же, как у тела на столе. Кое-как она поставила свою подпись в графе «Личность установлена».
Когда она выходила из здания морга, солнце ударило ей в лицо с прежней, безжалостной силой. На автобусной остановке у ворот стояли люди, смеялись, о чём-то спорили. Жизнь продолжалась, глупая, суетливая и совершенно равнодушная к её горю. Нина Леонидовна села в машину, положила руки на руль и впервые за это утро заплакала — тяжело, беззвучно, глядя перед собой на серый бетонный забор, за которым осталась её Светочка.
Продолжение
Следующая глава в воскресение