Звонок разорвался на третьем гудке, и экран телефона стал черным, как выброшенная сигарета в ночную лужу.
Она набрала снова, потому что привыкла, что он поднимает трубку после первого же гудка, словно сидел в засаде и только и ждал её имени на определителе. Второй звонок ушел в голосовую почту после шести долгих сигналов, а третий не прошел вообще: механический голос сообщил, что абонент временно недоступен. Она подумала о сбое сети, о разряженной батарее или о том, что он заехал в тоннель, хотя знала прекрасно: на их улице нет ни одного тоннеля в радиусе десяти километров.
Он же в это время сидел на кухне своей однокомнатной квартиры на восьмом этаже и наблюдал, как затухает подсветка её аватарки в списке контактов. Он не удалил её номер сразу, потому что считал этот жест мелкой местью из разряда школьных драк. Вместо этого он зашел в настройки мессенджера, нажал на её имя и выбрал пункт «заблокировать». Потом повторил то же самое в двух других приложениях, где она могла найти его след. Это заняло меньше минуты. Он сделал это спокойно, без злости, почти с чувством уборки в квартире, когда выкидываешь пустые коробки и понимаешь, что они больше никогда не пригодятся.
Она обнаружила блокировку только через два часа, когда добралась до дома на последнем автобусе, накинув капюшон на голову, потому что забыла зонт, а дождь зарядил так, будто небо решило смыть весь этот день с лица земли. Она сидела на подоконнике в коридоре, прижав колено к груди, и перебирала все возможные способы связи, как диспетчер, потерявший управление на всех частотах одновременно. Телефон звонил, но уже не ему: она обзванивала общих знакомых, но те говорили, что ничего не знают, а по их голосам было ясно, что они всё знают, но не хотят влезать.
История началась не в ту секунду, когда он нажал на кнопку блокировки, и даже не в ту минуту, когда она впервые подумала, что он без неё не сможет. Началась она на полгода раньше, в маленьком баре на набережной, где пахло дешевым кофе и свободой, потому что оба пришли туда с другими людьми, а ушли вместе, просто потому, что разговор завязался сам собой и не хотел заканчиваться.
Она была из тех женщин, которые не просят о помощи напрямую, потому что считают это унижением, но умеют выстроить ситуацию так, что мужчина сам бросается её спасать, думая при этом, что это его идея. Он был из тех мужчин, которые не выносят, когда на них давят, но при этом способны терпеть годами то, что другие сочли бы невыносимым, просто потому, что дали слово, когда никто не просил.
В первые три месяца она проверяла его чувства маленькими жестокими экспериментами. Она могла не отвечать на сообщения пять часов, а потом прислать смайлик и написать «я скучаю», и он прощал это, потому что его предыдущая женщина не отвечала по трое суток, а потом заявлялась с чужим запахом на шее. Так что пять часов казались ему почти идеалом. Она могла отменить встречу в последний момент, сославшись на усталость, а через час выложить фотографию в баре с подругой, и он проглатывал это, потому что привык, что ложь бывает разной, и эта была ещё не самой горькой.
Он в свою очередь тоже не был подарком. Он мог забыть о её дне рождения, но при этом помнил, какую марку кофе она любит и в какой кофейне самый правильный капучино. Он мог не прийти на важное для неё мероприятие, сославшись на срочную работу, а потом притащить домой огромный плед, о котором она обмолвилась однажды в разговоре с подругой, и это было настолько точным попаданием, что она прощала его холодность снова и снова. Он не дарил цветов, но мог в три часа ночи приехать к ней через весь город, потому что она написала «мне грустно», и это было сильнее любых букетов.
Их конфликты имели странную природу: они никогда не кричали друг на друга. Они замолкали. Они могли не разговаривать по три дня, живя в одной квартире, как две мебели, которые случайно оказались в одной комнате. И каждый из этих дней она ждала, что он подойдет первым, потому что считала себя женщиной, а он считал себя мужчиной, и в их головах эти роли означали совершенно разные наборы обязанностей.
Она ждала, что он будет бегать за ней. Это не было капризом или манипуляцией в чистом виде. Это было воспитание, вбитое в подкорку её матерью, которая трижды разводилась и каждый раз говорила дочери: «Если мужчина тебя любит, он не даст тебе уйти». Мать умерла, когда ей было двадцать, но эта фраза осталась где-то между диафрагмой и желудком, работая как якорь, который невозможно поднять. Она видела, как её отец бегал за матерью по всей квартире, умоляя остаться, и для неё это было нормой любви: мужчина должен доказывать, пока женщина позволяет.
Он же вырос в семье, где мать работала на двух работах, пока отец лежал на диване и требовал уважения за сам факт своего присутствия. Он поклялся в пятнадцать лет, что никогда не будет умолять. Никогда. Ни женщину, ни начальника, ни судьбу. Если человек уходит, значит, он уже принял решение, и беготня за ним это унижение, которого не заслуживает никто, даже самый любимый человек. Эта клятва въелась в его позвоночник сильнее, чем сколиоз, и выгнуть его обратно не могла бы никакая любовь.
Конфликт, который привел к блокировке, начался с мелочи. Он сказал, что не сможет поехать с ней на выходные к её сестре, потому что у него аврал на работе. Она сказала, что он всегда ставит работу на первое место. Он ответил, что работа кормит их обоих, потому что её зарплата копирайтера была в три раза меньше, и это была правда, которую она ненавидела. Она сказала, что не просила его кормить. Он сказал, что она не просит, но ест. Она сказала, что он мелочный. Он сказал, что она неблагодарная.
Она собрала сумку и вышла из его квартиры в десять вечера, надеясь, что он выбежит за ней в коридор. Она шла медленно, специально застегивая молнию на куртке с такой тщательностью, будто готовилась к выходу в открытый космос. Она ждала, что он появится на лестничной клетке через тридцать секунд. Потом через минуту. Потом через две. Она стояла у лифта целых пять минут, нажимая на кнопку вызова снова и снова, не потому что лифт не ехал, а потому что ей нужно было время, чтобы он пришел.
Он не пришел.
Он стоял у окна на восьмом этаже и смотрел, как она выходит из подъезда. Он видел, как она остановилась у фонаря, поправила волосы и посмотрела на его окна. Она ждала, что он высунется и крикнет. Он ждал, что она поднимет голову и улыбнется. Никто не сделал первого шага. Она села в такси. Он отошел от окна.
На следующее утро она ждала сообщения. Текст должен был быть примерно таким: «Прости, я был дураком, давай поговорим». Она перечитала старые переписки и нашла три похожих случая, где он извинялся первым, и успокоилась. В её голове статистика работала на неё. К обеду она начала писать сама, но стерла, потому что решила, что это будет признаком слабости. К вечеру она написала просто «привет». Он не ответил.
Он видел это сообщение через две минуты. Он хотел ответить. Его палец завис над экраном. Но потом он подумал о том, что если он ответит сейчас, то следующая ссора закончится тем же, и он снова будет тем, кто сдается первым. Он подумал о своем отце, который ни разу в жизни не сказал матери «прости», и о том, что он сам дал себе слово быть другим, но сейчас почему-то сломал свой собственный принцип. Он убрал телефон в стол и пошел на кухню готовить ужин на одного.
Она написала снова через два дня. На этот раз она не стала использовать короткое «привет». Она написала длинное сообщение о том, что устала от его холодности, что он не ценит её чувства и что она заслуживает большего, чем мужчина, который не способен сделать первый шаг. Она ждала, что после такого ультиматума он сломается. Она не понимала одной важной вещи: он воспринял это сообщение не как призыв к действию, а как приговор.
Он перечитал её текст три раза. В каждом слове он видел не боль, а требование. Она не говорила «мне плохо без тебя». Она говорила «ты должен сделать то, что я хочу». И в этот момент где-то в его голове щелкнул тот самый тумблер, который включал режим полного отключения. Он не принял решение в эту секунду. Решение созревало целые сутки, пока он ходил по пустой квартире, трогал вещи, которые она оставила у него, и думал о том, что если сейчас он побежит за ней, то больше никогда не остановится.
Он убрал её вещи в пакет. Запасную зубную щетку, халат, книгу, которую она читала и бросила на середине. Он отвез этот пакет к её двери, положил на коврик и позвонил в звонок. Когда она открыла, его уже не было. Он стоял внизу, в подъезде, и слушал, как она разрывает пакет, как выдыхает что-то резкое и как хлопает дверь. Он мог бы подняться. Он знал код домофона. Он знал, что она не спит до двух ночи. Он развернулся и пошел к машине.
Через неделю она узнала, что он заблокировал её везде. Не удалил из друзей, не вышел из общих чатов, а именно заблокировал, так что любой её порыв написать разбивался о серую стену недоступности. Она пробовала писать с других номеров. Он блокировал и их. Она пробовала писать через общих знакомых. Он просил их не передавать ничего, ссылаясь на занятость.
Она злилась. Потом она плакала. Потом она убеждала себя, что он просто слабак, который испугался настоящих чувств, и что она достойна лучшего. Это работало дня три. Потом она переходила к следующей стадии: она начинала сомневаться в себе. Может быть, она перегнула? Может быть, он просто устал? Может быть, она вела себя как истеричка? Она перечитывала старые переписки и искала доказательства своей правоты, но с каждым разом находила всё больше доказательств своей неправоты.
Он же в это время жил своей жизнью. Он ходил на работу, платил кредит, покупал продукты и даже пару раз сходил на свидания, которые ничем не закончились, потому что каждая новая женщина казалась ему бледной копией той, которую он заблокировал. Он не жалел о своём решении. Он жалел о том, что вообще ввязался в эту историю. Иногда, в час ночи, когда сон не шел, он открывал старую переписку (он не удалил её, потому что это было бы похоже на слабость) и перечитывал их разговоры с самого начала. Он видел, как менялся их язык: от легких шуток и планов на будущее до коротких претензий и долгих пауз между ответами.
Прошел год.
Она встретила его в супермаркете случайно, взяв с полки пачку гречки, а он взял с той же полки точно такую же, и их руки соприкоснулись на секунду, как у двух слепых, которые ищут одну и ту же монету. Она посмотрела на него. Он посмотрел на неё. В её глазах было удивление, боль и что-то ещё, похожее на надежду. В его глазах была усталость, спокойствие и что-то похожее на закрытую дверь, за которую никто не стучится уже давно.
Она сказала: «Привет». Он сказал: «Здравствуй». Она спросила, как дела. Он ответил, что нормально. Она спросила, почему он её заблокировал. Он ответил, что это было необходимо. Она спросила, не жалеет ли он. Он ответил, что жалеет о многом, но не об этом. Она посмотрела на его лицо и поняла, что он говорит правду, и эта правда была страшнее любой лжи, потому что означала, что все её страдания за этот год не имели для него никакого значения.
Но она ошибалась. Они имели значение. Просто это было не то значение, которое она искала. Он каждый день в течение первого месяца после блокировки думал о ней по несколько часов. Он прокручивал в голове альтернативные сценарии, где он не блокирует, а отвечает, где он не молчит, а объясняет, где он бежит за ней в тот вечер у лифта. И каждый раз он приходил к одному и тому же выводу: если бы он побежал тогда, он бы бежал за ней всю жизнь. Он бы оправдывался, извинялся, доказывал, уговаривал. И она бы позволяла ему это делать, потому что для неё это и была любовь.
Он не хотел такой любви. Не потому что он был гордым или злым. А потому что он видел, как его мать превратила его отца в тряпку своими бесконечными уходами и возвращениями. Он видел, как отец, некогда сильный мужчина, к пятидесяти годам стал ходить на цыпочках и бояться лишний раз чихнуть, чтобы не вызвать очередной скандал. Он поклялся не повторять эту судьбу. И он сдержал клятву. Ценой отношений с женщиной, которую, возможно, любил сильнее всех в своей жизни.
Она тем временем за эти полгода встретила другого. Тот был совсем другим: мягким, уступчивым, внимательным. Он бегал за ней. Он умолял её остаться, когда она собирала вещи. Он писал длинные сообщения, когда она молчала. И это её бесило. Она не могла объяснить себе почему, но каждый раз, когда новый мужчина проявлял слабость, она чувствовала к нему отвращение. Она хотела, чтобы он бегал, но когда он бегал, она переставала его уважать. Она не видела в этом противоречия. Она думала, что просто не встретила своего человека.
Стоя в проходе между стеллажами с гречкой и рисом, она смотрела на него и вдруг поняла одну вещь, которую не могла сформулировать словами, но чувствовала всем телом. Он был единственным, кто не побежал. И именно поэтому она не могла забыть его целый год. Если бы он побежал тогда, она бы уже через месяц вычеркнула его из памяти, как все предыдущие побежавшие. Но он не побежал. Он заблокировал. И это сделало его навсегда идеальным в её глазах. Недостижимым. Идеальным только потому, что недостижимым.
Он в это время смотрел на неё и видел, что она почти не изменилась. Та же стрижка, тот же взгляд, та же манера поправлять волосы, когда нервничает. Он заметил кольцо на её пальце. Новое, которого он не видел раньше. Не обручальное, но серьёзное, такое, которое дарят, когда отношения переходят в долгую фазу. Ему стало спокойно. Не радостно и не грустно. Именно спокойно. Как будто он проверил старый замок, который трижды перестраховывал, и убедился, что он закрыт надежно.
Она спросила: «Ты с кем-то?» Он ответил: «Нет». Она спросила: «Почему?» Он ответил: «Не нашёл никого лучше». Она не поняла, комплимент это был или оскорбление. Он и сам не понял. Он сказал это без задней мысли, просто констатируя факт: за год он встретил нескольких женщин, но ни одна из них не дала ему того чувства, которое давала она. Но это чувство было не любовью в чистом виде. Это было чувство опасности, остроты, непредсказуемости. Как у человека, который живет на вулкане и привыкает к запаху серы, а в безопасной долине ему становится скучно.
Она спросила: «Ты пожалел хоть раз?» Он посмотрел на неё долгим взглядом, таким долгим, что она успела подумать о том, не вырвать ли ему этот взгляд вместе с глазами, и ответил: «Каждый день. Просто не так, как ты думаешь». Она не стала спрашивать, как именно он жалеет, потому что боялась услышать правду. Она уже знала эту правду: он жалел не о том, что потерял её, а о том, что вообще позволил себе влюбиться в кого-то, кто потребовал бы от него бегать.
Она сказала: «Можно разблокировать?» Он подумал секунду и ответил: «Зачем?» В этом вопросе не было злости или издевки. Был холодный расчет человека, который просчитывает риски на год вперед. Если он разблокирует её, то через две недели они снова начнут встречаться. Через месяц будет первая ссора. Через два она снова соберет сумку. И он снова будет стоять у окна и смотреть, как она садится в такси. Разница будет только в том, что во второй раз он не будет ждать год. Он заблокирует её сразу, и это будет уже не акт самосохранения, а акт жестокости.
Она стояла и молчала, потому что не могла найти аргумента, который бы перебил его «зачем». Все её аргументы сводились к одному: «потому что я хочу». Но она понимала, что этого недостаточно. Она всегда считала, что её желания достаточно, потому что мужчины вокруг всегда соглашались. Этот не соглашался. И от этого он становился в её глазах то самым привлекательным мужчиной на свете, то самым ненавистным.
Она сказала: «Я выхожу замуж через месяц». Это была неправда. Она ни за кого не выходила. Но ей хотелось сделать ему больно, потому что он сделал больно ей, и она считала это справедливым возмездием. Он посмотрел на её палец с кольцом, перевел взгляд на её глаза и сказал: «Поздравляю. Он будет хорошо к тебе относиться?» Она кивнула, хотя никакого «он» не существовало. Он сказал: «Это главное. Правда. Остальное неважно».
Она не поняла, что он имел в виду под «остальным». Она решила, что он говорит о деньгах, о статусе, о постели. На самом деле он говорил о беготне. Он хотел сказать, что если новый мужчина готов бегать за ней, значит, он её любит по-настоящему, и это главное, а всё остальное, включая тот факт, что она сама этого бегающего мужчину не уважает, это уже её личная трагедия, в которую он не собирается влезать.
Она сказала: «Ты мог бы поздравить меня нормально, а не в проходе между гречкой и рисом». Он улыбнулся той редкой улыбкой, которую она видела всего несколько раз за всё время их отношений, и сказал: «Мог бы. Но ты же знаешь, я не тот, кто бегает за кем-то, даже с поздравлениями».
Она вышла из супермаркета первой, потому что так было правильно по сценарию. Она шла медленно, как тогда, у лифта, давая ему шанс догнать и сказать что-то важное. Он вышел через три минуты, потому что ему нужно было расплатиться на кассе, и пошел в другую сторону, даже не посмотрев в её сторону. Она стояла у припаркованной машины, которая была не её (она взяла каршеринг, чтобы доехать до этого супермаркета, хотя могла бы пройтись пешком), и смотрела, как его фигура уменьшается в конце улицы.
Он не обернулся. Она знала, что он не обернется. Но всё равно ждала. Она всегда будет ждать, чтобы он обернулся. И он никогда не обернется. И в этом была странная гармония их отношений: они существовали в параллельных реальностях, где каждый был уверен в своей правоте, и ни одна из этих реальностей не совпадала с другой.
Она села в машину, завела двигатель и поехала домой, к тому самому мягкому и уступчивому мужчине, который ждал её с ужином и который каждый вечер спрашивал, не случилось ли чего, и который никогда не узнает, что сегодня она встретила того, кто не побежал. Она думала о том, чтобы рассказать ему, но потом решила, что это будет жестоко. Она уже была жестокой с одним мужчиной в этой истории. Одного было достаточно.
Он дошел до своего дома, поднялся на восьмой этаж пешком, потому что лифт сломался еще в прошлом месяце, и сел на кухне, глядя в окно на тот самый фонарь, под которым она стояла год назад. Он достал телефон, открыл список заблокированных контактов и увидел её имя. Он смотрел на него минуту, потом выключил экран и убрал телефон в стол. Он не разблокировал её. Но он и не удалил её из списка. Это было его единственное признание в слабости за весь этот год.
Прошло ещё три года. Она вышла замуж за того мягкого и уступчивого. У них родился ребенок. Она иногда вспоминала того, кто не побежал, и каждый раз чувствовала странную смесь благодарности и обиды. Благодарность за то, что он не дал ей превратить себя в тряпку. Обиду за то, что он предпочел быть правым, а не счастливым. Она не понимала, что он выбрал не правоту. Он выбрал возможность смотреть на себя в зеркало по утрам, и для него это было важнее любого счастья, которое требовало унижений.
Он так и остался один. Не потому что не мог найти женщину, а потому что каждая новая женщина рано или поздно начинала проверять, побежит он или нет. И он никогда не бежал. Его жизнь была ровной и спокойной, как асфальт после укладки. В этой жизни не было скандалов, сборов вещей и трёхдневных молчаний. В этой жизни не было и того огня, который сжигает дотла, но дарит такое тепло, что мерзнешь всю оставшуюся жизнь. Он работал, платил кредит, иногда встречался с друзьями и два раза в год навещал мать, которая постарела и уже не требовала от него подвигов.
Он не жалел о своём решении. Он говорил себе это каждое утро, и каждое утро верил в это чуть меньше, чем накануне. Однажды ночью ему приснилось, что он бежит за ней по длинному коридору, а она оборачивается и смеётся, и этот смех был самым прекрасным звуком, который он когда-либо слышал. Он проснулся в поту и долго сидел на кровати, глядя в стену. На следующее утро он пошел на работу, как ни в чём не бывало, и никому не рассказал об этом сне, потому что сны не имеют значения, когда ты взрослый мужчина, который знает цену своим словам и поступкам.
Она однажды увидела его на улице через три года после той встречи в супермаркете. Он шёл с пакетом продуктов, один, и выглядел ровно так же, как в день их расставания. Та же куртка, те же ботинки, та же походка человека, который никуда не спешит, потому что ему всё равно некуда торопиться. Она хотела окликнуть его, но передумала в последнюю секунду. Рядом шёл её муж с коляской, и она не была уверена, что хочет объяснять, кто этот мужчина с пакетом и почему она смотрит на него так, будто видит призрак.
Он не заметил её. Он прошёл мимо, даже не повернув головы, и это было самым больным во всей этой истории. Не то, что он её бросил. Не то, что он её заблокировал. А то, что он прошёл мимо, даже не повернув головы, потому что в его мире она перестала существовать окончательно и бесповоротно, а в её мире он занимал место, которое не мог занять никто другой, даже любящий муж и собственный ребёнок.
Она стояла и смотрела ему вслед, пока муж не сказал: «Ты чего застыла? Ветер холодный». Она ответила: «Ничего. Показалось». И они пошли дальше, три фигуры на пустынной улице: мужчина, женщина и коляска, которая катилась ровно, потому что асфальт был уложен без выбоин. И в этом была вся её новая жизнь: ровная, предсказуемая, безопасная. И в этой жизни не было места для мужчины, который однажды предпочёл блокировку беготне.
Она не знала, что он вернулся домой, поставил пакет на стол и вдруг почувствовал запах её духов. Он открыл окно, но запах не выветривался, потому что его не было на самом деле. Просто его память сыграла с ним злую шутку, как она делает всегда, когда ты думаешь, что уже всё забыл. Он сел на кухне, взял телефон, открыл список заблокированных контактов и увидел её имя. Он смотрел на него десять минут. Потом нажал кнопку «разблокировать».
Экран обновился. Контакт исчез из списка заблокированных и появился в обычных контактах. Он мог написать ей. Ему было что сказать. Например, что он всё эти годы думал о ней. Или что он был дураком. Или что он хочет попробовать ещё раз. Вместо этого он закрыл приложение, положил телефон на стол и пошел мыть руки, потому что они были липкими от сока, который вытек из пакета с апельсинами. Он мыл руки долго, с мылом, тщательно, как перед операцией. Потом выключил воду, вытер руки полотенцем, вернулся на кухню, взял телефон и снова заблокировал её.
В этот раз он не думал ни минуты. В этот раз он сделал это быстро, почти машинально, как человек, который закрывает дверь, потому что на улице зима, и холодный воздух не должен заходить внутрь. Он не знал, что она в эту же секунду стояла у окна своей квартиры, смотрела на темнеющее небо и думала о том, что если бы он тогда побежал за ней, их жизнь могла бы сложиться иначе. Она не знала, что он разблокировал её ровно на пять минут, и что эти пять минут были самым честным поступком в его жизни за последние три года.
Она вышла замуж. Она родила. Она иногда плакала по ночам, когда муж засыпал, а она лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти те самые три месяца, когда всё было хорошо. Она не понимала, почему они не могут быть вместе сейчас, если оба живы и здоровы и никто никуда не уехал. Она не понимала, что они не могут быть вместе именно потому, что оба живы и здоровы и никто никуда не уехал. Их разделяла не география. Их разделяла картина мира, которую каждый из них считал единственно верной.
Он так и не встретил никого, кто заставил бы его забыть о ней. Он встречал женщин красивее, умнее, добрее, заботливее. Но каждая из них в первый же серьёзный конфликт говорила: «Если ты меня любишь, ты пойдёшь за мной». И он не шёл. И каждая уходила, хлопая дверью, и каждая думала, что он побежит. И ни одна не дождалась. Он стал городской легендой среди своих общих знакомых: мужчина, который не бегает. Его уважали за это. Его ненавидели за это. Его жалели за это. И только он один знал, что уважение, ненависть и жалость ничего не меняют, когда в три часа ночи ты просыпаешься и понимаешь, что завтра тебе снова предстоит прожить день, в котором нет того, ради кого стоило бы бежать.
Однажды он увидел фотографию в соцсетях, которую выложила её подруга. На фото была она с мужем и ребенком, все улыбались, и выглядели счастливыми, как на рекламе хорошей жизни. Он смотрел на это фото десять минут. Он искал в её глазах ту самую тоску, которую надеялся увидеть, потому что это означало бы, что она тоже помнит. Он не нашёл. Либо тоска была спрятана слишком глубоко, либо её не было вовсе, и все эти годы он страдал один, пока она жила полноценной жизнью, в которой ему не было места.
Он закрыл фотографию, удалил её из истории браузера, хотя никто не пользовался его компьютером, и пошёл на кухню пить чай. Чай был горячим. Он обжёг язык. Это было единственное сильное ощущение за весь день, и он был благодарен чаю за то, что тот хотя бы обжигает, потому что остальные его ощущения были холодными и плоскими, как старая пластинка, на которой уже ничего не проиграешь.
Она тем временем сидела на кухне после того, как уложила ребенка спать, и муж сказал, что устал и пойдёт в душ. Она смотрела в окно на тот самый фонарь, который был похож на фонарь у его дома, и думала о том, что было бы, если бы она тогда не вышла из его квартиры. Или если бы вышла, но вернулась через пять минут. Или если бы написала не «ты должен», а «мне плохо». Или если бы он всё-таки побежал. Она перебирала эти варианты, как чётки, по кругу, каждый вечер, и каждый вечер приходила к одному выводу: они оба сделали то, что считали правильным