Вера была на веранде, когда в сумочке, висевшей на спинке стула, задергался телефон. Старенький, кнопочный, с потрескавшимся уголком экрана, он выдавал бодрую мелодию из какой-то оперетты, которую когда-то поставил на звонок внук Санька. Вера Степановна, так и не научившись менять эти мелодии, каждый раз вздрагивала от неожиданной громкости. Она поправила очки и поднесла трубку к уху, успев прочесть на экране: "Вадик".
— О, здорово, мам! — голос у сына был бодрый, по приглушенный, как всегда, когда он звонил из машины по громкой связи. — Как ты там, не болеешь? Давление мерила?
— Да нормальное давление, Вадь. Жара стоит, я вон на веранде сижу. А ты чего звонишь посреди недели? Случилось что?
— Не, не случилось. У меня идея появилась, — Вадим замолчал на секунду, видимо перестраиваясь в другой ряд, потому что Вера услышала звук поворотника и чье-то далекое гудение. — Короче, мам, у нас с Юлей отпуска накладываются на июль, но всего на две недели. Пацанов надо куда-то пристроить на месяц. Можно, я тебе Саньку с Гришкой на июль привезу? На месяц, а? Мы потом приедем, заберем. Ты ж все равно одна там, в своем доме, скучаешь небось. А пацаны на воздухе откормятся, загорят. Я им велики с собой дам, пусть по поселку гоняют, как мы с братом когда-то.
Вера Степановна сняла очки. Мысль о том, что внуки будут с ней целый месяц, отозвалась в груди теплой радостью, она и правда скучала по этим сорванцам, по их громким голосам, по тому, как Санька вечно таскает у нее из-под рук то блин, то котлету, а младший, Гриша, канючит, чтобы бабушка рассказала про прадеда-фронтовика.
Но тут же в голове, как счеты, защелкал голый арифметический расчет: пенсия девятнадцать тысяч, огород свой, куры. Но куры — это яйца, а не мясо, картошка своя, но картошкой пацанов не накормишь, им подавай и котлеты, и сосиски, и фрукты-ягоды, им компот вари, им творог покупай. Они ж растут, у них желудки, как топки, что туда ни кинь, все сгорит за час. Она подсчитала в уме быстро, прикинула на пальцах и выдохнула в трубку:
— Вадик, ты что, конечно привози, я только рада буду. Но ты сам понимаешь, пенсия у меня — кот наплакал, девятнадцать тыщ всего, а кормить двух лбов надо. Ты давай так: когда повезешь их, прикупи мяса, свинины или курицы, бери филе, я им накручу котлет, в морозилку закину. Масла растительного хорошего, фруктов — яблок там, бананов, апельсинов, овощей разных. Ну и мне деньжат немного подкинешь, чтоб я им в магазине то сосиски, то сырок, то хлеб белый могла докупить. А уж огурцы-помидоры с огорода пойдут, картошка своя, яйца от моих несушек, варенье в подполе, компоты закатаны. Вот так и прокормимся. Справимся, короче. Ты не думай, что я жадничаю, просто сам знаешь ситуацию.
— Мам, да ты чего оправдываешься, я все прекрасно понимаю, — голос у Вадима стал серьезным, без обычной шутливой интонации. — Конечно, привезу все, что скажешь. Составишь мне списочек, я на рынок заеду перед отъездом и затарим полный багажник. И деньгами дам, это даже не обсуждается. Пацаны же не в гости на выходные, а на целый месяц. Все нормально будет, не переживай. Все, мам, я на работу захожу, давай, до связи.
Он отключился, а Вера еще какое-то время сидела с трубкой в руке и улыбалась, представляя, как через две недели в ее тихом доме, где только радио да куры за окном, снова загрохочут шаги внуков, как они будут носиться по саду, обрывая недозрелые яблоки, как будут требовать у нее блины и спорить, чья очередь яйца собирать.
Она поднялась, взяла со стола огрызок карандаша и старый конверт от письма из налоговой и стала набрасывать список того, что сыну нужно привезти, прикидывая в уме килограммы и литры. Получалось внушительно, но Вера Степановна знала по опыту, что с пацанами любые запасы улетучиваются с молниеносной скоростью. Дописав последний пункт — "шоколад молочный, три плитки", она отложила конверт на комод и отправилась в курятник проверять, не снеслись ли ее пеструшки, думая о том, как хорошо, что сын у нее понятливый и не стал спорить, а сразу согласился.
Через два дня, когда Вера, вооружившись тяпкой, окучивала картошку на дальнем конце огорода и прикидывала, не пора ли опрыскать помидоры от фитофторы, у нее в кармане фартука снова запел телефон. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони и, не глядя на экран, приложила трубку к уху, ожидая услышать голос сына. Но вместо этого из динамика вырвался такой визг, что Вера на секунду отстранила телефон и поморщилась. Это была Юля, сноха, и голос ее не говорил, а буквально резал воздух, переходя с высоких нот на свистящий шепот, от которого становилось не по себе.
— Вы что себе позволяете, Вера Степановна?! — орала Юля, и слова ее наскакивали друг на друга, как перепуганные куры. — Вы вообще совесть имеете?! Я, значит, собираю детей к бабушке, вещи стираю, все упаковываю, а вы тут список сыну надиктовали. Как будто мы вам не родные, а чужие какие-то! Сыру ей подавай, мяса ей вези, денег ей на карточку клади! Вы для родных внуков куска хлеба и тарелки супа пожалели, да?! Мы, значит, и так в кредитах, Вадим пашет как проклятый, в отпуск только на две недели, а вы еще и обирать нас вздумали! Это нормально вообще — с детей за прокорм требовать, как в ресторане?!
Вера стояла посреди картофельных рядов, опершись на черенок тяпки, и в голове у нее от этого крика все смешалось: и не выполотые сорняки, и жара, и голос снохи, полный такой искренней ярости, что у нее даже кончики пальцев похолодели. Она попыталась вставить слово, но Юля не давала, она продолжала выплескивать все, что у нее накопилось, как будто этот список продуктов стал последней каплей в какой-то долго копившейся обиде.
— Я матери своей позвоню, она хоть и в общаге живет, в Ульяновске, но внуков примет, и ничего с меня не спросит. Ни масла ей не надо, ни мяса, ни денег! — чеканила Юля, и в голосе ее слышались уже почти слезы, но злые, перемешанные с гневом. — У нее, может, и условий нет, как у вас в доме, и огорода нет, и кур, зато она не крохоборка и внуков любит, а не деньги считает! Мы с Вадимом уже поругались из-за вас. Он говорит, что повезет, а я говорю — хрен ей, а не внуков, пусть подавится своим списком!
Она бросила трубку, не дав Вере произнести ни звука. Кузнечики трещали в траве да где-то на соседнем участке лаял Полкан Семеновны, почуявший кошку. Вера Степановна медленно вытащила из земли тяпку, воткнула ее в межу и пошла к дому, чувствуя, как дрожат от обиды руки. Она налила себе воды из ведра, стоявшего у крыльца, выпила полную кружку, стараясь успокоиться. Но ладони продолжали подрагивать, когда она набирала номер сына. Вадим ответил почти сразу, и по его голосу она поняла, что он уже в курсе.
— Мам, привет. Ты это, не слушай ее, ладно? — заговорил он торопливо, словно только что закончил долгий и бестолковый спор. — Юлька чего-то взбеленилась, я сам не понял толком. То ли на работе у нее неприятности, то ли еще что. Она мне такой скандал закатила, ты бы слышала. Я думал, соседи полицию вызовут. Но ты не переживай, я все уладил. Деньги я тебе уже скинул, десятку на карточку, глянь там, прийти должно. И продукты привезу, как договаривались. И пацанов привезу, куда она денется. Не бери в голову, мам, слышишь? Не трави себе душу, я сам разберусь. Все будет, как решили, точка.
— Вадь, да я ж ничего такого и не просила-то... — начала было Вера, но сын перебил.
— Мам, я сказал — не переживай. Все. Завтра наберу. Пока.
Телефон умолк, а Вера Степановна еще долго сидела на крыльце, глядя, как по двору ходят ее куры, как ветер колышет листья старой яблони, и думала о том, до чего же горько на старости лет оказываться крайней в споре, который ты даже не начинал. Потом она встала, зашла в дом, взяла с комода тот самый конверт со списком и медленно, аккуратно порвала его на мелкие кусочки, высыпала их в мусорное ведро, хотя понимала, что сын все равно привезет все, что она просила. Вадим у нее всегда был человеком слова, в отца.
Обида, однако, засела глубоко, как заноза под кожей. Вера знала, что теперь при каждой встрече со снохой будет вспоминать этот крик, эти слова про крохоборку и про то, что внуков она не увидит, как своих ушей. Она подошла к шкафу, достала старый фотоальбом в бархатной обложке, перелистнула страницы до снимка, где Санька и Гришка сидели у нее на коленях еще совсем маленькими, трех и пяти лет, и оба смотрели в объектив с таким восторгом, будто им фокус показывали. Вера Степановна вздохнула и закрыла альбом, решив, что все равно дождется внуков, чего бы ей это ни стоило, и накормит их до отвала, даже если для этого придется продать Семеновне десяток кур-несушек.
Утро первого июля выдалось душным и безветренным, с тяжелым небом, обещавшим грозу. Вера поднялась ни свет ни заря, замесила тесто на пирожки, достала из погреба банку компота и к обеду уже сбилась с ног: она перемыла полы на веранде, перестелила постели в комнате внуков — старую тахту и раскладушку, застелила их свежим бельем, пахнущим лавандой, которую она сушила в мешочках и раскладывала в шкафу, — и теперь стояла у калитки, всматриваясь в конец улицы, где вот-вот должна была показаться знакомая серебристая "Шкода" сына.
Время тянулось медленно, и Вера уже трижды пересчитала кур во дворе, прежде чем услышала звук мотора. Машина вынырнула из-за поворота, подняв клубы пыли с грунтовки, и остановилась у ворот. А из задней двери, даже не дожидаясь полной остановки, выскочили два пацана, загорелые, вытянувшиеся за зиму так, что Вера Степановна ахнула и всплеснула руками.
— Баба Вера! — заорал Санька, старший, и бросился к ней, размахивая руками, как ветряная мельница. — Мы на все лето! Папка сказал, до августа! У тебя еще куры есть? Мы велики привезли. А блины сегодня будут?
— Будут, все будет, горлопан, — засмеялась Вера Степановна, обнимая внука и чувствуя, как под футболкой проступают острые лопатки. Совсем худой, кожа да кости, чем они его там в городе кормят, сухомяткой небось? — и сразу поймала второго, Гришу.
Вадим вылез из машины, усталый, но довольный. Открыл багажник и стал выгружать сумки и пакеты: мясо в термосумке, масло в пластиковых бутылках, фрукты в картонных коробках, какие-то сладости в ярких обертках, пакет с сыром и творогом.
— Вот, мам, как ты просила, — сказал он, внося последнюю коробку на веранду. — Тут на первое время точно хватит, а дальше я денег еще подкину. Слушай, я с тобой на пять минут, мне обратно пилить. Завтра на работу, а там аврал. Юлька, — он помедлил секунду, подбирая слова, — она не приехала. Сказала, дел полно. Но ты не думай, она остынет, это у нее вспышки такие. А вообще она не злая. Просто вспыльчивая очень.
Вера махнула рукой, показывая, что не хочет сейчас об этом говорить, но потом все же спросила, понизив голос, чтобы пацаны не слышали:
— А что она к матери своей не едет, а мне отдает? Она ж кричала, что к своей матери отвезет, в Ульяновск, а не мне.
— Да там какая-то история мутная вышла, — Вадим тоже понизил голос и закурил на крыльце, отойдя в сторону, чтобы дым не шел в дом. — Она позвонила теще, а та, оказывается, не одна живет в общаге-то. У нее там какой-то хахаль объявился, то ли сосед по этажу, то ли еще кто, я так и не понял, Юлька не стала вдаваться в подробности. Но теща сказала прямо: "Привезти можешь, но он будет здесь, и комнаты отдельной нет. И вообще я не сиделка с внуками возиться целый месяц". Юлька трубку бросила и разревелась, а потом давай на меня орать, что, мол, из-за меня она как дура выглядит. Ну я ей и сказал: "Все, хватит, дети едут к моей матери, и точка". И повез пацанов. А она пусть дома посидит, подумает, остынет.
Вера покачала головой, но ничего не ответила, только вздохнула и пошла в дом накрывать на стол для внуков, которые уже носились по саду с криками и хохотом. А Вадим, докурив, посигналил на прощание и уехал, оставив после себя облако пыли и затихающий вдали звук мотора.
Месяц пролетел, как один бесконечный, шумный, наполненный смехом и звоном посуды день, который начинался в шесть утра с крика петуха и требования завтрака, а заканчивался далеко к полночи, когда измотанная Вера слушала, как за стеной посапывают набегавшиеся внуки. Санька и Гришка оказались внутри этого лета, как два маленьких двигателя, работавших на смеси из пирожков, жареной картошки, парного молока от соседской козы и немереного количества бабушкиных котлет, которые Вера лепила каждые три дня, закатывая в мясо лук, чеснок и немного белого хлеба, как научила ее когда-то собственная бабка. Деньги, что прислал Вадим, она растягивала как могла: брала на рынке только самое необходимое — хлеб, крупы, сахар, иногда дешевую рыбу вроде минтая, — а все остальное добирала со своего огорода, который в этом году уродил на славу, и из леса, куда ходила с мальчишками за малиной и грибами, пока те не начали косить подберезовики вместе с мухоморами и хохотать, когда бабушка ругалась. Один раз Вера Степановна даже продала Семеновне трех несушек, как и планировала, — взяла за них копейки, но на эти деньги купила мальчишкам по паре шорт и кеды, потому что старые развалились в первую же неделю, пока они гоняли на великах по поселку.
Ближе к концу июля, когда до отъезда оставалось всего ничего, в поселке случилась неожиданная новость: к соседке Семеновне из города приехал сын Володя, работавший в районной администрации. Володя, мужик лет сорока, полный, но деятельный, решил навестить мать и заодно провести в поселке интернет, о чем старухи судачили на лавочках уже второй месяц. Вера Степановна к этой новости отнеслась спокойно. У нее и мобильник-то еле работал, какой там интернет. Но, как оказалось, зря. Володя, увидел Веру Степановну, которая как раз возвращалась с рынка, таща две тяжелые сумки, и предложил помочь. Разговорились. Выяснилось, что в администрации как раз ищут человека, который бы следил за поселковым клубом и подрабатывал там то ли вахтером, то ли завхозом на полставки, потому что прежний сторож уволился, а клуб стоял бесхозным, и местная молодежь уже пыталась разбить там окно. Володя, впечатленный тем, как Вера Степановна ловко управляется с хозяйством и как быстро нашла общий язык с его матерью, прямо на месте предложил ей эту подработку. Вера сначала отнекивалась — мол, куда мне, пенсионерке, в завхозы, — но когда Володя назвал сумму в семь тысяч рублей в месяц, она прикинула, что это почти половина ее пенсии, и согласилась, решив, что с осени приступит, когда внуки уедут. Вечером она позвонила Вадиму и рассказала про эту неожиданную удачу, и сын, выслушав, долго смеялся в трубку и говорил, что у его матери нюх на деньги лучше, чем у иного коммерсанта, а потом вдруг посерьезнел и сказал, что через два дня приедет забирать пацанов и заодно привезет Юлю. Она хочет поговорить. Вера Степановна хотела было спросить, о чем говорить, но Вадим уже отключился, и она осталась стоять с трубкой в руке, чувствуя, как внутри снова заворочался тот противный комок, что поселился там после звонка снохи.
Спустя два дня, когда солнце уже клонилось к закату и Вера вынимала из духовки противень с шарлоткой, посыпанной сахарной пудрой, к дому подъехала знакомая "Шкода". Первым из машины вышел Вадим, а следом, медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, из салона выбралась Юля. Вид у снохи был непривычный: всегда тщательно уложенные волосы сегодня были кое-как стянуты в хвост, яркая помада отсутствовала, а в руках она держала пакет, в котором угадывались очертания какой-то коробки. Вера стояла на крыльце, вытирая руки о передник, и не знала, чего ожидать: нового скандала, молчаливой вражды или холодного перемирия. Юля подошла к крыльцу, остановилась на нижней ступеньке и подняла глаза на свекровь.
— Вера Степановна, — начала Юля, и голос у нее дрогнул, а потом вдруг сорвался совсем, и она, сунув пакет на перила, заговорила быстро. — Вы простите меня, дуру. Я ж как последняя идиотка на вас наорала, а вы ж не виноваты совсем. Это у меня с мамой своей вечные терки, она меня с детства в упор не видела, всегда брата любила больше. А тут еще этот ее хахаль выискался, и когда я поняла, что и внуков она не ждет, и меня заодно не ждет. У меня просто крышу сорвало, понимаете? А вы под горячую руку попали, и я на вас все вылила, как дура набитая. Вы ж для моих пацанов столько делаете, вы ж их кормите-поите, я знаю, Вадик рассказывал, что вы даже кур продали, чтоб их обуть-одеть, а я вас крохоборкой обозвала... Вы простите меня, если можете, а?
Она стояла и смотрела на Веру с таким выражением, в котором мешались стыд, надежда и страх получить от ворот поворот.
Вера, которая заготовила было суровую речь о том, что старших надо уважать и не кричать в трубку как базарная торговка, вдруг увидела перед собой не хамоватую невестку, а растерянную женщину. Она спустилась на ступеньку ниже, взяла Юлю за локоть и сказала без всякой торжественности, будничным таким тоном, каким недавно отчитывала внуков за разбитую банку с вареньем:
— Ладно, хватит уже. Прощение просишь? Я не поп, чтобы грехи отпускать. Замяли, и дело с концом. Иди в дом давай, там шарлотка горячая, пацаны сейчас всю сметут, если не поторопимся. И пакет свой забери.
Юля протянула ей пакет, и Вера, заглянув внутрь, увидела коробку с новым электрическим чайником. Ее старый, еще советский, с облупившейся эмалью, давно протекал и бил током, но она все не решалась потратиться на новый. Еще в пакете был красивый платок, легким, с цветочным узором.
— Это мы с Вадиком.. вам, — сказала Юля, отводя взгляд. — Я хотела еще что-то, но не знала, что вы любите. Вадик сказал, чайник нужен, а платок... ну, чтоб не только чайник, а и для души что-то.
Вера усмехнулась, повертела платок в руках и повязала его на голову.
Вечером, когда все расселись за столом на веранде и Вера разрезала шарлотку, а пацаны, перебивая друг друга, рассказывали отцу про пруд, про велики и про то, как они с бабушкой ходили в лес за малиной и встретили ежа, Юля сидела молча, но уже без напряжения. Даже улыбалась, глядя, как Гриша выковыривает из пирога кусочки яблок и складывает их на край тарелки. Вадим, прихлебывая чай, подмигнул матери и кивнул на Юлю: мол, видишь, говорил же, утрясется. А потом, когда с шарлоткой было покончено и чайник вскипел уже второй раз, Вера вдруг поставила кружку на стол и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы слышали все:
— Вы вот что, ребята. Я тут подумала: что эти пацаны у меня последние дни сидят без дела? Завтра с утра пойдем в клуб, про который я рассказывала. Там, Володя говорит, сцена еще целая, шторы бархатные, инструменты какие-то старые. Можно им показать, а заодно я присмотрюсь, что там к чему. Мне ж с осени за него отвечать, надо знать, какое хозяйство принимаю. Санька, ты ж у нас артист, тебе понравится. И Гриша пусть посмотрит. А вечером, так и быть, схожу с вами на пруд.
— Ура! — заорал Санька. — Баба Вера, а можно я на сцене стих расскажу, который в школе учил? Про Бородино! Там длинное, но я все помню, честное слово!
— Можно, можно, — отмахнулась Вера Степановна.
На следующий день Вера поднялась раньше всех, завела тесто, выгнала кур во двор и долго стояла у окна, глядя, как солнце поднимается над крышей клуба, видневшегося через дорогу. Когда в доме зашевелились внуки, а Юля вышла на крыльцо с кружкой кофе, щурясь от яркого света, Вера повернулась к ней и сказала громко:
— Юль, а ты пироги с капустой любишь? Вот и славно, значит, напеку побольше. Жизнь-то, она, знаешь, как тесто: помнешь, подождешь, да и поднимется.
И засмеялась, и от этого смеха даже куры на дворе закудахтали громче, будто поддакивали.