Катя считала, что это не деньги, которые никогда не давала Ларисе. Просто давала — и всё. Они дружили с девятым классом, а это, как говорится, уже судьба.
Первый раз Лариса позвонила в конце осени, пять лет назад. Голос у нее был тихий и виноватый — именно такой, после которого не спрашиваешь лишнего.
— Кать, прости, что обращаюсь. Маме плохо. Нашли что-то на УЗИ, говорят — срочно нужны наблюдения. Ты же знаешь, у нее пенсия... Я вернулся, как только здоровый.
Катя перевела три тысячи ещё до того, как повесила трубку.
А потом ещё раз. И еще.
Через полгода уже шла речь о каком-то курсе уколов. Потом — о поездке в Москву на консультацию. Потом — о дорогих планшетах, которые «в аптеках не найдёшь, только в специализированных». Лариса всегда подробно объясняла, с цифрами, с названиями. Катя слушала и переводила.
Виталий однажды спросил — осторожно, не давя:
— Ты не думал, что как-то странно? Пять лет человек лечится, а лучше не становится?
— Ну что ты, — отмахнулась Катя. — Это онкология, там по-другому не бывает.
Но слово «онкология» она услышала от самой себя — не от Ларисы. Лариса никогда не называлась диагнозом. Говорила: «что-то получилось», «врачи сказали — серьезно», «маме совсем плохо». Катя додумывала сама. И дал деньги.
Нина — мама Лариса — жила в соседнем районе. Катя видела ее раньше, лет семь назад, на каком-то общем дне рождения. Невысокая, крепкая женщина, всё время смеялась. Но потом их жизни разошлись, а Нина осталась где-то в прошлом — как декорация.
Четыре месяца назад Катя столкнулась с ней в торговом центре.
Нина принесла два пакета с продуктами и громко включила телефон. Щёки красные — то ли от мороза, то ли от спора. Выглядела она лет на пятьдесят, не больше.
— Нина Сергеевна? — окликнула Катя.
Та обернулась, узнала, обрадовалась.
— Катенька! Господи, сколько лет! Ты как? Как муж, дети?
Они постояли двадцать пятнадцать. Нина жаловалась на соседей, хвалила внуков от старшего сына, свидетеля, что летом ездила в Анапу — «первый раз за три года, ноги наконец отдохнули».
Катя слушала и не различалась.
— А со спонсором как? — спросила она наконец.
— Да тьфу-тьфу, — Нина постучала по деревянному прилавку рядом. — Давление иногда, в этом возрасте. Но так — ничего серьёзного, слава богу. А что?
Катя сказала, что просто так. Попрощалась. Вышла на улицу.
На улице было холодно.
Она стояла у входа минут пять, не двигаясь. Потом достала телефон и открыла переписку с Ларисой. Последний перевод — три недели назад, восемь тысяч. «На очередном курсе, маме совсем плохо».
Катя написала: «Нам нужно поговорить».
Лариса ответила через два дня. Написала, что очень, что у мамы снова занятость, обострение, что как только будет возможность — обязательно созвонятся.
Но Катя ее уже не читала.
Она посчитала. Впервые за пять лет взяла листок и посчитала. Получилось больше двухсот тысяч.
Виталий долго смотрел на эту цифру. Ничего не сказал.
— Я не знаю зачем, ей были нужны деньги на самом деле, — сказала Катя. — И уже не хочу знать. Но это предательство. Самое обычное предательство.
Лариса так и не перезвонила.
Катя удалила свой номер в субботу утром, когда варила кофе. Поставила кружку на стол. За окном пошел снег.