Миска стояла нетронутой уже третий день.
Тамара Ивановна каждое утро насыпала корм, каждый вечер убирала его обратно в пакет. Бим не подходил. Лежал в углу прихожей, положив морду на лапы, и смотрел в одну точку — туда, где раньше стояли мужские ботинки сорок третьего размера.
Ботинок больше не было. Не было и Андрея.
— Ну что ты, глупый, — говорила она псу, присаживаясь рядом на корточки. — Ну поешь хоть немного. Слышишь меня?
Бим поднимал на неё карие глаза, вздыхал так тяжело, как умеют вздыхать только большие собаки, и снова опускал голову.
Тамара Ивановна и сама не понимала, почему плачет. То ли жалела пса, то ли вспоминала, как три года назад Андрей притащил его домой — щенком, завёрнутым в куртку, мокрым и орущим на весь подъезд.
— Мам, он там под машиной сидел! Я что, должен был его бросить?
— Андрей, нам некуда его…
— Мам.
Одно слово. И она сдалась.
Так Бим и остался. Вырос в огромного лопоухого красавца с рыжими подпалинами и характером, который соседи вежливо называли «живым». Андрей таскал его на все прогулки, разговаривал с ним часами, и Бим слушал с таким видом, будто понимал каждое слово.
Наверное, понимал.
Когда сын объявил, что уезжает работать на север, Тамара Ивановна первым делом спросила не про деньги и не про жильё.
— А Бим?
— Мам, там нельзя с собаками. Временно. Я потом заберу.
— Андрей…
— Мам, ну что «Андрей»? Ты же с ним справишься. Он смирный.
Смирный Бим в ту ночь, когда Андрей уложил чемодан и лёг спать, устроился у двери его комнаты и не сдвинулся с места до самого утра. А утром, когда хлопнула входная дверь, пёс вскочил и заметался по коридору — от двери к окну, от окна к двери.
Тамара Ивановна смотрела на это и думала, что животные честнее людей. Они не умеют делать вид, что всё в порядке.
— Ничего, ничего, — повторяла она, почёсывая Бима за ухом. — Он вернётся. Он обязательно вернётся.
Пёс не верил.
Соседка Галина Петровна зашла на четвёртый день — просто так, с пирогом под мышкой, как она это любила.
— Тамара, ты чего такая? Случилось что?
— Да вот, — кивнула та в сторону прихожей. — Не ест.
Галина Петровна заглянула в коридор, посмотрела на Бима, на нетронутую миску и охнула.
— Третий день?
— Третий.
— Господи. Может, к ветеринару?
— Я звонила. Говорят, стресс. Говорят, бывает у собак такое — когда кто-то уходит. Сказали, следить, и если совсем плохо станет, везти.
— И что теперь?
— Не знаю, Галь. Сижу вот рядом с ним, разговариваю. Как с человеком.
Галина Петровна поставила пирог на стол и тоже присела на краешек стула.
— А Андрей знает?
— Позвонила вчера. Он говорит: «Мам, ну пройдёт, не переживай». Легко ему говорить «не переживай», когда он там, а мы тут.
— Ты скажи ему, чтобы сам позвонил. Голос хоть услышит.
Тамара Ивановна посмотрела на соседку и неожиданно для самой себя засмеялась.
— Ты серьёзно? Собаке — позвонить?
— А что? Собаки голос узнают. Я читала где-то.
Идея была, конечно, глупая. Но вечером Тамара Ивановна всё же набрала сына.
— Андрей, тут такое дело… Ты поговори с ним. По телефону. Я серьёзно.
— Мам, ты в порядке?
— Я — да. А вот он — нет. Поговори, прошу тебя.
Пауза. Потом вздох.
— Ладно.
Она поднесла телефон к Биму. И произошло то, чего она совсем не ожидала.
Пёс, который весь день пролежал не шевелясь, вдруг поднял голову. Уши встали торчком. Андрей что-то говорил — она не слышала что, слышала только низкий голос сына из динамика — а Бим встал, ткнулся носом в телефон и заскулил так тихо и жалобно, что у Тамары Ивановны перехватило горло.
— Андрей, — сказала она, забрав трубку, — он скучает. По-настоящему скучает.
Сын помолчал.
— Я знаю, мам.
— Ты приедешь?
— Приеду. Не сразу, но приеду.
Ночью Бим всё-таки подошёл к миске. Обнюхал. Съел немного — совсем чуть-чуть, без всякого аппетита, но всё же съел. Тамара Ивановна сидела на кухне и смотрела на него, и почему-то это казалось ей маленькой победой.
Утром она решила, что надо что-то делать. Не просто ждать, пока пройдёт само.
Она позвонила племяннице Оле — та работала в ветеринарной клинике администратором и всегда знала, к кому обратиться.
— Оль, мне нужен хороший врач. Не чтобы таблетки выписал, а чтобы нормально объяснил, что с ним происходит и что делать.
— Тёть Тамар, у нас есть один доктор, Павел Сергеевич. Он занимается поведением животных. Запишу?
— Запишь.
Павел Сергеевич оказался неожиданно молодым — лет тридцати пяти, с аккуратной бородой и очень спокойными руками. Он осмотрел Бима без суеты, потрепал за ухом, дал понюхать кулак — и пёс, который в последние дни шарахался от чужих, неожиданно позволил ему всё это проделать.
— Физически он в норме, — сказал доктор, выпрямляясь. — Сердце хорошее, живот мягкий. Это не болезнь. Это именно то, о чём вы и думаете.
— Тоска?
— Можно и так назвать. У собак очень сильная привязанность к конкретному человеку. Особенно если этот человек был главным в его жизни. Уход такого человека они переживают почти как потерю.
— И что теперь?
Он помолчал, подбирая слова.
— Ему нужно, чтобы жизнь снова стала предсказуемой. Режим, прогулки в одно и то же время, контакт с вами. Не жалость — именно контакт. Разговаривайте с ним, зовите его с собой по квартире, не давайте подолгу лежать в одном месте. И если есть возможность, чтобы тот, к кому он привязан, хотя бы изредка появлялся — это лучшее лекарство.
— Сын на севере работает.
— Понимаю. Но даже голос помогает — вы же видели сами. Это не сентиментальность, это физиология. Голос запускает нужные реакции в мозге.
Тамара Ивановна кивала и думала, что всё это очень похоже на то, что происходит с людьми. Только люди умеют притворяться, что справляются. А собаки — нет.
Домой они возвращались пешком — клиника была недалеко, и Бим всю дорогу шёл рядом, чуть прижимаясь к её ноге. Не тянул поводок, не отвлекался на голубей — просто шёл. Тамара Ивановна поймала себя на мысли, что ей тоже стало чуть легче.
— Ничего, — сказала она вслух, ни к кому особенно не обращаясь. — Справимся.
Бим покосился на неё и мотнул хвостом. Один раз. Но всё же мотнул.
Галина Петровна встретила их у подъезда.
— Ну как?
— Живём, — ответила Тамара Ивановна и почти улыбнулась.
Следующие дни она выстраивала режим с упорством, которое удивляло её саму. Подъём в семь. Прогулка — обязательно долгая, не просто выйти и зайти. Завтрак. Потом она садилась работать — она была бухгалтером на удалёнке — и Бим лежал рядом, под столом, у её ног. Это было его место теперь.
Обедали вместе — она за столом, он из миски. Она специально подгадывала время, чтобы совпадало. Доктор сказал: предсказуемость. Вот она и выстраивала предсказуемость — кирпичик за кирпичиком.
Андрей звонил каждый вечер. Сначала поговорит с ней, потом — с Бимом. Пёс к этому ритуалу привык быстро. Как только она произносила «Андрей звонит», он уже сидел рядом и ждал телефона. Это немного смешило и немного трогало её одновременно.
— Тёть Тамар, как он там? — спрашивала иногда племянница Оля.
— Лучше. Ест уже нормально. Вчера даже мячик принёс — бросай, мол.
— Ну вот видите.
— Вижу. Только всё равно — не тот. Понимаешь? Ходит по квартире, иногда останавливается у его комнаты и стоит так, смотрит в дверь.
— Это пройдёт.
— Когда?
Оля помолчала.
— Когда Андрей вернётся.
Это была правда, которую Тамара Ивановна и сама знала. Никакой режим и никакие телефонные звонки не заменят живого человека. Пёс ждал. Просто ждал — с тем терпением, которое есть только у животных и очень немногих людей.
Однажды вечером к ней зашла соседка снизу, Вера Николаевна, — пожилая женщина, строгая, из тех, что всегда держатся прямо и говорят только по делу.
— Тамара, у тебя собака скулит иногда. Ночью.
— Вера Николаевна, простите. Он…
— Да я не жаловаться. Я спросить. Что с ним?
Тамара Ивановна объяснила. Вера Николаевна выслушала, поджав губы, потом неожиданно сказала:
— У меня муж умер восемь лет назад. Так я полгода не могла спать в спальне. Всё в гостиной на диване. Понимаю твою собаку.
И ушла, не добавив больше ни слова.
Тамара Ивановна долго стояла в прихожей после этого разговора. Потом присела на пол — прямо так, по-стариковски кряхтя — и обняла Бима. Он не отпрянул. Сидел смирно и позволял.
— Ты хороший, — сказала она. — Ты очень хороший пёс.
Он лизнул её в щёку — неловко, по-собачьи — и она засмеялась сквозь слёзы, сама не понимая, что именно её так тронуло.
Андрей приехал через четыре месяца — неожиданно, почти без предупреждения. Позвонил из аэропорта:
— Мам, встречай. Через два часа буду.
— Господи, Андрей…
— Дали отпуск. Мам, всё нормально, не паникуй.
Она не паниковала. Она просто не знала, куда себя деть эти два часа. Убралась на кухне, хотя там и так было чисто. Поставила чайник. Убрала чайник. Бим ходил за ней хвостом и чувствовал что-то — она была уверена в этом, хотя и не могла объяснить как именно.
Когда в замке повернулся ключ, пёс сорвался с места раньше, чем Тамара Ивановна успела встать с дивана.
Она вышла в прихожую и остановилась.
Андрей стоял на пороге с сумкой в руке, а Бим — Бим прыгал на него, скулил, лизал лицо, хватал зубами рукав куртки, снова прыгал. Андрей хохотал, пытался удержаться на ногах и обнимал пса обеими руками, и сумка валялась на полу, и в прихожей был полный кавардак.
— Бим, Бим, тихо, тихо! Всё, всё, я здесь, слышишь? Здесь я.
Пёс не слышал. Или слышал, но не мог успокоиться — четыре месяца вырвались наружу разом.
Тамара Ивановна прислонилась к стене и смотрела на них. Горло снова перехватило — уже не от грусти, а от чего-то другого, чему она не сразу нашла название. Потом нашла. Облегчение. Вот как это называлось.
— Ну, хватит вам, — сказала она наконец. — Проходи, я чай поставлю.
— Сейчас, мам. Дай хоть обниму его нормально.
— Он тебя четыре месяца у двери ждал.
Андрей поднял голову и посмотрел на неё. Улыбка чуть сошла с лица.
— Правда?
— Правда. И есть почти перестал. Ветеринар сказал — стресс. Я думала, не вытянем.
Сын помолчал. Потом снова обнял пса — крепко, молча — и Тамара Ивановна тихо ушла на кухню, чтобы не мешать этому разговору без слов.
За чаем Андрей был непривычно тихим.
— Мам, я не знал, что так выйдет.
— Откуда тебе знать было. Ты же не собака.
— Я серьёзно.
— И я серьёзно. Откуда ты мог знать. Это не упрёк, Андрей.
— Я его заберу. Когда там нормальное жильё дадут — заберу. Там уже можно будет с собакой.
— Куда заберёшь? — она обернулась от плиты. — Он здесь вырос. Здесь его дом.
— Там будет новый дом.
Она покачала головой, но ничего не сказала. Это был разговор, у которого пока не было правильного ответа.
Бим сидел у ног Андрея и никуда не отходил. Даже когда Тамара Ивановна загремела посудой и в другое время пёс обязательно прибежал бы посмотреть — сейчас не сдвинулся с места. Просто сидел и смотрел на хозяина снизу вверх.
— Смотри, как смотрит, — сказала она.
Андрей опустил руку и потрепал пса по голове.
— Смотрю.
— Вот так он и сидел всё это время. Только у двери, а не у тебя.
Ночью, уже укладываясь спать, Тамара Ивановна слышала из комнаты сына возню и тихий голос — Андрей разговаривал с Бимом, как раньше. Слов было не разобрать, только интонация — спокойная, домашняя.
Она закрыла глаза и подумала, что доктор был прав. Лучшего лекарства не существует.
Утром она встала раньше всех. Вышла на кухню и увидела: на пороге комнаты Андрея лежал Бим — точно так же, как в ту первую ночь, когда сын укладывал чемодан. Только теперь он не ждал потери. Он охранял то, что вернулось.
Тамара Ивановна поставила чайник и тихо улыбнулась.
За окном начиналось утро — самое обычное, без ничего особенного. Но в квартире снова было правильное количество людей и одна большая рыжая собака, которая наконец-то перестала смотреть в одну точку.
И этого было достаточно.