Один босс. Один талантливый, но строптивый подчинённый. Одна осиротевшая собака. И одна большая тайна из прошлого, которую пришло время раскрыть
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НОВУЮ ИСТОРИЮ - НЕМАЛЕВИЧ для моего босса - НАЧАЛО
До города добрались, хоть и затемно, но не поздно.
За всю дорогу перекинулись разве что парой слов. Особенно подозрительным выглядело молчание Натки. Она сидела спереди, почти не двигалась, повернув голову к окну. Человек не знающий мог подумать, что она устала, но Егоров точно видел — она что-то обдумывает, принимает какое-то решение.
Просчитав все возможные варианты, Павел Сергеевич пришел к выводу (выводу неприятному, но объективному), что Натка планирует очередной побег. Здесь, ее столичные амбиции вряд ли будут удовлетворены, и эта поездка показала ей действительность провинции в полной мере.
Нет, до вернисажа она никуда не денется. Профессиональная гордость не позволит. Зато потом сделает все, чтобы добиться перевода.
И, несмотря на то, что именно этого он теоретически и хотел — не видеть ее никогда больше в жизни — злость от того, что его умозаключения могут оказаться верными, разрасталась внутри пышной, как белая плесень. И чтобы скрыть свои чувства Егоров яростно наглаживал Немалевича, пока тому это не надоело, и он не перешёл на колени к Ваньке Дубову.
Натка жила в гостинице.
Когда Ромка притормозил возле входа отеля (ну по-нашему, по-простому, гостриница), расположенной в центре города, а Натка, коротко со всеми попрощавшись, вышла, Егоров помрачнел еще сильнее. Значит, родительскую квартиру она продала.
Гостиница — это перрон, где ждут отправления поезда. Сидят на чемоданах. Не распаковываются, не раскладывают по комодам милые безделушки. А достают по-спартански пижаму и зубную щётку, чтобы в любой момент закинуть их обратно и дать деру.
Натка вышла, но уходить не торопилась. Его взгляд, буравивший ее спину, достиг цели — она обернулась. Даже не так. Она резко повернула голову, безошибочно уставившись ему прямо в глаза — так в кабинете у невролога, здоровый пациент сразу находит кончик носа — хотела что-то сказать, но только выдала беззвучный крик (так он услышал), заставила себя развернуться и поцокала на свой перрон.
Егоров выругался.
— Ром, давай уже, двигай до дому. Завтра работу никто не отменял.
На утро стало понятно, что Немалевича все же придётся брать с собой в музей. Он попытался, было, оставить его дома одного, но не отъхал и на пару километров, как позвонила консьержка с жалобой от соседей.
— Павел Сергеевич, сделайте что-нибудь. Всем вашу собачку жалко. Скулит на весь этаж, точно вы ее к батарее привязали, — и замолчала. Это было молчание, в котором читалось подозрение — а вдруг, черт старый, и вправду тайный мучитель животных.
Пришлось вернуться. Немалевич, хоть они и расстались не дольше получаса назад, встретил е так, будто они год не виделись. Даже попытался на ручки запрыгнуть. А потом придумал план получше — выскочил за порог, сел у лифта и стал ждать, не отрывая взгляда от закрытых дверей. Мол, готов я, поехали, хозяин.
Уже который раз Егоров себя мысленно называл хозяином Немалевича. И ему все больше это приходилось по вкусу.
Работы в последующие дни навалилось столько, что приятная усталость к концу дня не оставляла времени для пессимистических мыслей.
Натка, хоть и грозилась взяться за Егорова, все никак за него по-настоящему не бралась.
Он вообще ее эти дни не видел. И хотя их с Немалевичем никто не трогал, Егорова это злило куда больше, если бы она вызывала его в кабинет по поводу и без.
А она не вызывала. Вообще. И к реставраторам не заглядывала. От Ваньки Дубова Павел Сергеевич знал, что о ходе подготовке к выставке она узнает от него и от Хвата.
Хват в последнее время из дирекции не вылезал. Уходил утром, возвращался довольный, глазки масляные. У Егорова даже мысль забралась одна… а что, если Натка ему свое предложение переадресовала? Да ну бред. Или не бред?
Немалевич к старому хозяину больше не подходил. Хотя видно по нему было, что не забыл. Стоило Хвату появиться в коридоре или на пороге мастерской Егорова, как Немалевич, опустив хвост под стол уходил. Но поведение собаки только Павел Сергеевич и замечал. Хвату на все плевать.
Так Егорову казалось.
К директору его вызвали спустя аж две недели после возвращения из командировки.
Егоров очень на себя злился. Злился за то, что перед тем, как к Натке идти, переоделся. Что ему мешало в рабочем костюме к ней заявиться? Мол, смотри, я человек занятой, говори быстро, мне работать пора.
А он как прыщавый подросток все думал, какое впечатление произведёт.
И впечатление он произвёл. На Эллу Григорьевну так точно. Она как Егорова в приёмной увидела, так сразу и разрыдалась.
Опешивший от такой реакции на свою неотразимой, Павел Сергеевич, который как все мужчины терялся при виде женских слез, поднял за плечи рыдающего секретаря, прижал к груди и стал молча гладить по белым волосам.
Внезапная близость любимого окончательно убила самообладание. Рыдать Элла Григорьевна завыла в голос и между всхлипываниями бормотать ему в пиджак.
— Вы что уходите? Вы правда уходите? Ну скажите, что это все врут.
— Кто все? — тихо спросил Егоров, глядя поверх ее головы.
— Все. Совсем все, — провыла Элла Григорьевна.
Егоров не ответил. Он смотрел на Натку, которая на шум вышла из кабинета и молча наблюдала за своим главным реставратором и влюблённой в него секретаршей.
ПРОДОЛЖЕНИЕ
Телеграм "С укропом на зубах"