Вряд ли в жизни я по-настоящему ценил что-то, кроме удовольствий.
Люди интересовали меня ровно до той степени, пока от них можно было получить эмоцию, секс, алкоголь, чувство власти или хотя бы способ не оставаться наедине с собой. Большинство знакомых казались мне скучноватыми, предсказуемыми, немного глупыми. А ещё — слишком трезвыми для этой жизни.
Я выбрал удовольствия, которые можно употреблять ежедневно.
Быть слегка пьяным. Немного накуренным. Голодным. Возбуждённым. И обязательно рядом с женщиной.
Кто знает, что женщины вообще находят в таких, как я. Но тогда у меня никогда не было с ними проблем.
Она пришла на тусовку в честь диплома какого-то моего приятеля. Мы не были друзьями, но существовал священный кодекс «братских подгонов»: если намечалась симпатичная девчонка — нужно было явиться.
Ильгиз сказал:
— Придёт нормальная.
Сам он ждал другую. С которой, кстати, я уже спал, и мне давно стало скучно.
Она заблудилась по дороге.
Я пошёл встречать.
Синий, как изолента, пьяный до прозрачности, я пел ей матерную песню, швырялся банановыми кожурками в уходящего приятеля и нёс какую-то великолепную бессмыслицу. В том состоянии мне казалось, что я неотразим.
Наверное, так и было.
Её ультракороткая юбка сразу дала мне надежду на удачное продолжение вечера. А дальше я уже почти не думал. Просто позволил алкоголю, ночи и своему жадному молодому телу вести меня вперёд.
До сих пор не понимаю, как ей могла понравиться вся та дичь, которую я творил.
Но понравилась.
У меня тогда существовала собственная классификация женщин.
Были любовницы — с ними всё было честно, просто и телесно. Никаких обещаний. Секс, алкоголь, смех под утро, чужие кухни, прокуренные балконы.
И были «девушки».
С ними мы какое-то время играли в отношения. Ходили на свидания, изображали ревность, говорили о чувствах. Обычно это заканчивалось тем, что они начинали требовать верности — будто верность вообще способна удержать человека, который давно не принадлежит даже самому себе.
Если честно, я поддерживал в крови такой уровень алкоголя, при котором женщины постепенно переставали отличаться друг от друга.
Проблема была только в том, что они-то всё чувствовали по-настоящему.
Потом мы пошли смотреть полуфинал чемпионата Европы. Не настоящий стадион — просто владельцы кинотеатра натянули огромный экран в фойе и поставили столики с пивом. Матч Россия — Германия. Весь город туда стекался как в церковь.
Пока мы шли, её бёдра покачивались впереди меня с какой-то почти гипнотической уверенностью. Она без умолку болтала, смеялась и пила пиво так, будто мы знакомы сто лет.
В какой-то момент я устал от слов и спросил:
— Можно я тебя поцелую?
Она растерялась.
А потом согласилась.
Финал матча мы уже не видели.
Россия проиграла.
Позже какой-то гоповатый парень отжал у неё нож.
Нож.
У неё, оказывается, был с собой нож.
Я погнался за ним по ночным дворам, совершенно не понимая, что делаю. Мозг тогда уже явно отключился, и всей моей жизнью управлял какой-то древний мужской инстинкт: догнать, победить, трахнуть, выжить.
И, надо признать, вёл он меня очень уверенно.
Нож мы всё-таки вернули.
Ночь к тому времени уже выдыхалась. Город становился серым, пустым, утренним. Мы сидели на холодном мраморном бордюре, и я понимал: сейчас нужно везти её домой. Иначе она растворится вместе с этой ночью.
Хотя она что-то ещё говорила про ночной Макдональдс.
Потом я много лет издевательски напоминал ей, что в первую же ночь она поехала ко мне.
Женщина, которой стыдно, обычно очень старается заслужить прощение.
А я с удовольствием подсказывал ей способы, которыми можно было это сделать.
Утром я проснулся первым.
Она спала рядом, а её очки опасно лежали на краю тумбочки.
— Ты очень опасно положила очки, — сказал я сквозь сон.
— Мама? — тихо спросила она.
Для неё это значило близость.
Для меня…
Мне кажется, я тогда просто подумал:
«Ну что ж. Ещё одна».
Следующий год я спал только с ней.
Хотя официально мы расстались уже через три недели — после того, как я честно рассказал ей про других женщин.
Но стоило ей выпить, как её снова тянуло ко мне. Даже если весь вечер я пытался увести другую, заканчивалось всё одинаково: мы оказывались в одной постели. Пьяные. Счастливые. Обречённые.
Она мало отличалась от остальных.
Разве что любила меня с каким-то пугающим остервенением.
Вцеплялась в меня так, будто пыталась удержать падающий поезд.
Если бы я тогда был трезвым человеком, меня бы это, наверное, испугало.
Но я жил в постоянном алкогольном тумане, где чужая зависимость казалась не тревогой, а доказательством собственной ценности.
«Я никому ничего не должен».
«Верь мне сейчас, не верь мне завтра».
Я повторял это как заклинание.
И всё же меня не отпускала её доступность. Я мог разрушить всё что угодно — и всё равно получить её любовь, её тело, её прощение.
В самые пьяные ночи я действительно её любил.
Она потом показывала мои сообщения:
что она лучшая,
что станет моей женой,
что её дочка будет жить с нами,
что она — «моя матка для ребёнка».
Пьяный я всегда хотел семью.
Трезвый — просыпался пустым.
Смотрел на неё и думал:
нет, не подходит.
Мне нравились худые интеллектуалки с холодными лицами и тонкими пальцами. А она была другая — тёплая, полноватая, живая, иногда грубоватая.
Слишком настоящая.
Про неё ходили слухи. Что она спала с моими друзьями. Даже с одной моей бывшей девушкой.
И чем грязнее становились эти истории, тем сильнее меня к ней тянуло.
Будто любовь для меня всегда должна была пахнуть скандалом, стыдом и опасностью.
В конце каждых выходных мне обязательно нужно было напомнить ей:
— Мы просто друзья.
Я даже ставил ей Зыкину:
«Верь мне».
Про дружбу.
Так прошло много лет.
Секс раз в месяц.
Измены.
Скандалы.
Попытки уйти.
Возвращения.
Сейчас она не пьёт. Вышла замуж. Родила ребёнка.
В наш последний разговор она попросила мне больше не звонить.
А я говорил, что скучаю.
Что хочу её увидеть.
Я всегда начинал любить её, когда она становилась недоступной.
Или когда был мертвецки пьян.
Когда думаю о ней сейчас, почему-то всегда вспоминаю мать.
Как она выходила к повороту трамвайных путей помахать моему отцу рукой.
Хотя он никогда не понимал, зачем ей это нужно.
А для неё это и было любовью.