Банку с вареньем я поставила на тумбочку в прихожей. Вишнёвое, прошлогоднее – варила в июле, когда жара стояла под сорок, а на кухне в деревне и вовсе дышать нечем. Сварила шесть литров за два дня. Четыре банки – Егору с семьёй. Две – себе.
Инга не вышла встретить. Из глубины квартиры доносился мультик – Лёшка с Настей сидели перед телевизором. Я разулась, повесила куртку. Пол в прихожей был холодный, а батарея у двери еле тёплая.
– Ну наконец-то, – Инга появилась из спальни с телефоном в руке. – Лёшке в пять на плавание, Настю покорми в четыре. И в холодильнике каша, но она не ест кашу, сделай что-нибудь другое.
Ни «здравствуйте». Ни «как добрались». Полтора часа на электричке, потом двадцать минут пешком от станции – и с порога список заданий.
Шесть лет так. С двадцатого года, когда Лёшка родился. Три-четыре раза в месяц, иногда пять. Четыреста восемьдесят рублей на дорогу туда-обратно. Я считала – у меня блокнот есть, маленький, в клеточку. Привычка с библиотеки: всё записывать.
***
Я достала фартук из сумки. Свой, не их – Инга в прошлый раз выбросила старый, сказала, что он воняет. Он пах лавандовым мылом, я сама стирала. Но спорить не стала.
На кухне – гора посуды в раковине. Плита заляпана. На столе – три кружки с засохшим чаем, крошки от печенья. Настя подбежала, обхватила коленку.
– Баба Вея! Баба Вея!
Три года ей, и «р» пока не даётся. Я подняла её, прижала к себе. Тёплая, пахнет детским шампунем и чем-то карамельным. Лёшка выглянул из комнаты, махнул рукой и нырнул обратно к мультику. Шесть лет – уже серьёзный. Не бежит обниматься.
Я вымыла посуду. Протёрла плиту. Поставила бульон – привезла с собой курицу, из деревни, домашнюю. Нарезала морковь, лук. Кухня наполнилась запахом бульона – густым, тёплым. Настя сидела рядом на стульчике и грызла морковку.
Когда я перестала быть мамой Егора и стала обслуживающим персоналом?
Вопрос повис в голове между нарезкой лука и чисткой картошки. Я не нашла ответа. Просто резала дальше.
К четырём я накормила Настю. Супчик, котлета, компот. Настя съела всё, даже корочку хлеба подобрала. К пяти собрала Лёшку на плавание – рюкзак, полотенце, шапочка, сланцы. Инга уехала с ним, а я осталась с Настей.
Восемь часов. Как полная смена на работе. Только без зарплаты, без отпуска и без «спасибо».
В семь вечера Инга вернулась с Лёшкой. Я к тому времени приготовила ужин – запеканка с творогом и изюмом, как Лёшка любит. На кухне было тепло, пахло ванилью. Я вытирала стол, когда Инга заглянула.
– Это что? – она ткнула пальцем в кастрюлю с борщом.
– Борщ. На завтра, чтобы вам не готовить.
Инга сняла крышку, понюхала. Поморщилась.
– Мы борщ не едим. Егор на кето, ему нельзя. Я же говорила.
Не говорила. Я точно помню. Но спорить – как кричать в подушку. Без толку.
– Хорошо, – сказала я. – Не ешьте.
Инга вылила борщ в раковину. Три часа работы – курица, свёкла, капуста, картошка. Бульон потёк густой, тёмно-красный ручей по белому фаянсу.
Руки у меня дрогнули. Я стояла и смотрела, как вода смывает остатки в слив. Крупинки жира блестели на стенках раковины.
– В следующий раз спрашивай, – бросила Инга и ушла.
Я закрыла кран. Вытерла раковину. Молча.
В тот вечер легла на диван в детской – мне всегда стелили тут, между Настиной кроваткой и Лёшкиным столом. Простыня была холодная. Подушка – тощая, не моя. Из-за стены доносился приглушённый голос Инги. Она всегда разговаривала по телефону на громкой связи. Привычка такая – руки заняты, телефон на столе лежит.
Обычно я засыпала под этот звук. А в тот вечер лежала и думала: четыреста восемьдесят рублей на дорогу. Восемь часов работы. Борщ в раковину. И ни разу – ни одного разу за шесть лет – Инга не сказала «спасибо».
Ни разу.
Я это знала. Но впервые сказала себе вслух. Тихо, в подушку. И от этого стало не легче, а яснее.
***
Через неделю позвонил Егор.
– Мам, приедешь в субботу? Нам с Ингой надо в ИКЕЮ, мебель заказывать. Лёшку и Настю не с кем оставить.
Не «можешь ли ты». Не «удобно ли тебе». Просто – «приедешь».
Я приехала. Суббота, восемь утра, электричка с Павелецкого. В вагоне пахло сырой одеждой и кофе из автомата. За окном моросил мелкий дождь.
Инга открыла дверь, уже одетая. Куртка, сумка, ключи от машины.
– Мы часам к трём вернёмся. Лёшку в одиннадцать покорми, Настю в двенадцать. И бельё постирай, я вчера не успела.
Семь слов без остановки. Как будто я – приложение к квартире. Функция. Стиральная машина с руками и ногами.
Я кивнула. Они уехали.
Настя проснулась в девять, и я два часа читала ей книжку про животных – привезла из дома, из своей библиотеки. Она слушала, прижавшись тёплым клубком, пальчики цеплялись за мой рукав.
Я постирала бельё, развесила на балконе. Помыла полы, пропылесосила ковёр. Приготовила ужин – куриные котлеты, пюре, салат. Руки покраснели, кожа давно трескается.
Инга с Егором вернулись в четыре. Не в три, как обещали. Я ждала лишний час.
Инга прошла мимо кухни, заглянула.
– Ты бельё постирала?
– Да, висит на балконе.
Инга вышла на балкон. Вернулась через минуту.
– Ты Лёшкины футболки развесила неправильно. Их нельзя на прищепки – растянутся. Только на плечики.
Я посмотрела на неё. Инга стояла в дверях кухни, руки скрещены, ногти блестят свежим покрытием. Она утром ездила в ИКЕЮ или на маникюр?
– Хорошо, – сказала я. – Перевешу.
– И пюре слишком жидкое, – добавила Инга. – Лёшка такое не ест. Он любит плотное, как я делаю.
Я сделала пюре из настоящей картошки. Чистила, варила, толкла. Сорок минут. Инга делает из пакета – порошок, кипяток, размешала. Две минуты.
Но я промолчала. Перевесила футболки. Доварила пюре погуще.
А вечером, когда собиралась домой, случилось вот что. Я сидела в прихожей, зашнуровывала ботинки. Инга разговаривала с Егором в спальне – он задержался на работе, она звонила ему. На громкой, как обычно. Дверь спальни была приоткрыта.
– Слушай, твоя мать бельё испортила. Футболки все вытянутые теперь, – голос Инги, быстрый, раздражённый.
Егор что-то промычал.
– И борщ в прошлый раз сварила, хотя я сто раз говорила, что мы не едим. Она вообще слушает?
Я замерла. Рука на шнурке. Пальцы сжались.
– Ну мам старается, – голос Егора, тихий, виноватый.
– Старается? Она приезжает и только мешает. Я потом за ней переделываю.
Я встала. Тихо, чтобы не скрипнул пол. Взяла сумку. Ушла.
В электричке было почти пусто. Я сидела, смотрела на своё отражение в тёмном стекле и думала: может, она права? Может, я правда мешаю?
Нет. Не мешаю. Я шесть лет мою, стираю, кормлю, вожу на плавание, читаю книжки. А Инга ни разу – ни разу – не сказала «спасибо».
Блокнот лежал в сумке. Я достала его. Полистала. Вот: дорога – четыреста восемьдесят рублей. Вот: привезла курицу – триста. Масло сливочное – двести двадцать. Творог домашний – четыреста. И так каждую поездку. За шесть лет набежало – я однажды сложила столбиком – больше ста семидесяти тысяч рублей только на продукты. Без дороги.
Закрыла блокнот. Убрала в сумку.
***
Две недели я не приезжала. Инга не звонила. Егор позвонил на третий день.
– Мам, ты чего пропала?
– Не пропала. Дома.
– Ну приедь в субботу. Нам с Ингой надо...
– Нет, – сказала я. – В субботу не могу.
Пауза. Егор не привык слышать «нет». За шесть лет – ни разу не отказывала.
– Мам, ну ты чего?
– Ничего. Просто не могу.
Он позвонил ещё через три дня. Потом через четыре. Инга написала сообщение: «Вера Павловна, в среду нужно Настю забрать из сада, я на работе до шести».
Вера Павловна. Не «мама». Не «бабушка». Вера Павловна – как чужую.
Я не ответила.
А потом позвонил Егор, и в голосе уже не просьба – требование.
– Мам, хватит дуться. Приезжай. Инга с ума сходит, ей не с кем детей оставить.
Вот оно. Не «мы скучаем». Не «дети спрашивают». А – «не с кем оставить». Я – функция. Кнопка вызова, которую нажимают, когда удобно.
– Хорошо, – сказала я. – Приеду в пятницу. На выходные.
И приехала.
***
Пятница, вечер. Я приехала к семи. В сумке – та самая банка с вареньем. И блокнот.
Инга буркнула что-то про ужин и ушла в спальню. Егор задерживался. Дети уже спали.
Я разложила вещи в детской. Тот же диван, та же подушка. Прошла на кухню, вскипятила чайник. Тихо. Часы тикали, холодильник гудел.
В десять вернулся Егор. Поел, ушёл к Инге. Я слышала, как они разговаривают в спальне – дверь тонкая, а Инга по привычке включила громкую.
Я шла по коридору к ванной. Остановилась у двери их спальни.
– Слушай, а может, её реально в деревню? – голос Инги, деловитый. – Ну смотри, она же одна, квартиру свою может сдавать, а в деревне дом стоит пустой. Пусть там живёт.
– Инг, ну это как-то... – Егор, неуверенно.
– Что «как-то»? Она на пенсии, ей делать нечего. Зато мы квартиру её сдадим – это тридцать пять тысяч в месяц, минимум. Ей оставим десятку на жизнь, а двадцать пять – нам. У нас ипотека, если ты забыл.
Я стояла в коридоре. Босые ноги на холодном ламинате. Сердце стучало, но рука на стене была неподвижна. Я прижала ладонь к обоям – шершавые, с мелким рисунком.
– Ну а мама-то согласится? – Егор, тихо.
– Куда она денется? Скажем, что так лучше для здоровья. Воздух, огород, тишина. Она же наивная, поверит. И потом – что она тут делает? Приезжает, борщи варит, которые никто не ест. Футболки портит. Только жрёт и мешает.
Только жрёт и мешает.
Четыре слова. Я стояла и слушала, как они упали в тишину коридора. Тяжёлые, как камни.
– Ну ты резко как-то, – сказал Егор.
– А что? Я не резко, я честно. Мне надоело, что она тут торчит. Приезжает, лезет, всё делает по-своему. Я потом неделю нервы лечу.
Егор молчал. Я ждала, что он скажет: «Это моя мать. Не говори так». Или хотя бы: «Перестань». Что угодно.
Он сказал:
– Ладно. Подумаем.
Ладно. Подумаем. Мой сын. Тридцать пять лет я его растила. Одна, после развода, с тринадцати его лет. Работала в библиотеке за копейки и подрабатывала на дому – перепечатывала рукописи. Копила на его институт. Отдала всё.
И вот – «ладно, подумаем».
Я тихо прошла в ванную. Открыла воду, чтобы не слышали. Простояла минут пять, глядя на свои руки под струёй. Красные, в трещинках. Руки, которые шесть лет мыли чужую посуду и готовили еду, которую выливали в раковину.
Выключила воду. Посмотрела в зеркало – морщины, усталые глаза, серебристые волосы в узле.
Ладно. Подумаем. Я тоже подумаю.
В ту ночь я не спала. Лежала на тощем диване и слушала, как Настя сопит в кроватке. Тёплый, сладкий запах – молочная каша на ночь, детский крем, чистая пижама. Я вспомнила, как Настя цеплялась за мой рукав, когда я читала ей книжку. «Баба Вея, ещё!»
И подумала: я люблю внуков. Но я не обязана терпеть. Ни за кого.
К трём часам ночи решение было готово. Не горячее, не сгоряча – спокойное, ясное, как арифметика в моём блокноте.
***
Утро. Суббота. Я встала в шесть. На кухне было темно, за окном только начинало светлеть. Холодный пол, тишина.
Я включила свет. Достала продукты из сумки – масло, яйца, творог, всё из деревни. Поставила тесто на блины. Сварила кашу для Насти. Заварила чай.
К восьми стол был накрыт. Стопка блинов – золотистых, кружевных. Каша в тарелке с зайцем. Варенье – то самое, вишнёвое, из привезённой банки.
Первой прибежала Настя. Увидела блины, захлопала в ладоши.
– Баба Вея!
– Садись, маленькая.
Потом пришёл Лёшка. Молча сел. Потянулся к блинам.
Потом – Инга. Хвост, майка, леггинсы. Посмотрела на стол, подняла бровь.
– О. Завтрак.
Без «спасибо». Просто констатация.
Последним пришёл Егор. Сел напротив меня. Потёр переносицу.
Все ели. Настя болтала ногами и мазала варенье на блин. Лёшка жевал молча. Инга ковыряла вилкой.
Я подождала, пока дети доедят. Потом встала и сказала:
– Лёшка, Настенька, идите в комнату, мультик поставлю.
Включила им «Лунтика». Вернулась на кухню. Закрыла дверь.
Инга пила чай. Егор доедал блин. Я села напротив них. Положила руки на стол – ладонями вниз, спокойно.
– Вчера вечером, – начала я, и голос мой звучал ровно, – я шла в ванную. И слышала ваш разговор.
Инга перестала жевать. Егор поднял глаза.
– Весь разговор, – уточнила я. – От начала до конца. Инга, вы сказали: «Может, её реально в деревню? Квартиру сдадим, тридцать пять тысяч, ей оставим десятку». Это были ваши слова?
Тишина. Инга поставила чашку на стол. Чашка звякнула о блюдце.
– Я... – начала Инга.
– Подождите, – сказала я. – Я не закончила. Егор, ты сказал: «Ладно, подумаем». Было?
Егор побелел. В точности как я видела в зеркале прошлой ночью – только он побелел от стыда, а я – от боли.
– Мам... – начал он.
– И ещё, Инга, вы сказали: «Только жрёт и мешает». Про меня. Про женщину, которая шесть лет ездит к вам три-четыре раза в месяц. Полтора часа в одну сторону. Моет, стирает, готовит, возит на плавание, читает книжки на ночь.
Я достала блокнот из кармана фартука. Раскрыла.
– За шесть лет я потратила на дорогу к вам – сто семьдесят две тысячи рублей на продукты, которые привозила из дома. Это без дороги, без моего времени. Триста шестьдесят поездок. По восемь часов в каждый приезд.
Инга открыла рот и закрыла. Как рыба. Губы сжались в тонкую линию.
– Мам, мы не это имели в виду, – Егор тёр переносицу так, будто хотел её стереть.
– Егор, – я посмотрела на него, – ты имел в виду ровно то, что сказал. «Ладно, подумаем». Ты не возразил. Не сказал «это моя мать». Не сказал «перестань».
Он опустил глаза. Блин на тарелке остыл, варенье загустело.
– Я не в деревню уеду, – сказала я. – Я уеду к себе. В свою квартиру. И больше не приеду по первому звонку.
– Вера Павловна, – Инга собралась, голос стал жёстче, – вы неправильно поняли. Я просто рассуждала...
– Инга, – я не повысила голоса, – я двадцать два года проработала библиотекарем. Я привыкла к точным формулировкам. «Только жрёт и мешает» – это не рассуждение. Это оценка. Вы так меня оцениваете. Имеете право. Но и я имею право – не быть рядом с людьми, которые так обо мне думают.
Я встала. Сняла фартук – тот самый, свой, который привозила из дома. Сложила аккуратно. Положила на стул.
– Мам, подожди, – Егор вскочил. – Ты же... внуки... они...
– Внуков я люблю. Лёшку и Настеньку. И они могут приезжать ко мне. Но ездить сюда и обслуживать вашу семью бесплатно – всё. Вот это – всё.
Инга сидела и молчала. Ногти с идеальным покрытием сцеплены в замок на коленях. Лицо красное.
– Вы сейчас как-то... – начала она.
– Я сейчас – честно, – ответила я. – Как вы вчера. Только не за спиной, а в лицо.
Я вышла из кухни. Прошла в детскую. Настя сидела перед телевизором, но обернулась.
– Баба Вея, ты куда?
Я присела. Обняла её. Она пахла блинами и вишнёвым вареньем.
– К себе домой, маленькая. Ты приедешь ко мне в гости, ладно?
– Ладно, – сказала она и потянулась за конфетой, которую я оставила на полке.
Я поцеловала Лёшку в макушку – он не оторвался от мультика, но подставил голову.
В прихожей я надела ботинки, куртку. Взяла сумку.
Банка с вареньем стояла на кухонном столе – открытая, с ложкой внутри, вишнёвый сок стекал по стенке. Настя ела прямо из банки. Я вернулась, закрыла банку крышкой и поставила в сумку.
– Это... зачем? – спросила Инга, стоя в дверях кухни.
– Это моё варенье, – ответила я. – Я варила его шесть часов в жару. Для людей, которые ценят. Настеньке я привезу отдельную банку, когда она приедет ко мне.
Егор стоял в коридоре. Молчал. Руки висели вдоль тела, плечи ещё сильнее ссутулились.
– Мам, – сказал он наконец. – Прости.
– За что именно? – спросила я. – За «ладно, подумаем»? Или за шесть лет молчания?
Он не ответил.
Я вышла из квартиры. Лифт приехал сразу – маленькая удача. Двери закрылись.
***
Прошёл месяц.
Инга не звонила. Ни разу. Егор звонил три раза в неделю – первую неделю. Потом – два раза. Потом – раз. Голос с каждым разом тише.
– Мам, может, приедешь?
– Нет, Егор. Вы знаете условия. Если хотите – привозите детей ко мне. Мой дом открыт для внуков.
Через три недели он привёз Настю на выходные. Один, без Инги. Настя бегала по квартире, трогала книги на полках, нюхала сухую лаванду в вазочке на подоконнике.
– Баба Вея, тут пахнет вкусно!
– Это лаванда, маленькая. С дачи.
Егор сидел на кухне. Пил чай. Молчал. Потом сказал:
– Мам, Инга... она понимает, что была неправа. Она не говорит, но я вижу.
– Когда скажет – тогда и поговорим, – ответила я. – Не с тобой через посредника. А мне. Лично.
Он кивнул.
Ещё через неделю Инга позвонила. Голос сухой, натянутый – но позвонила.
– Вера Павловна, я хотела... Настя спрашивает, когда бабушка приедет.
– Настю можете привезти ко мне. Когда угодно.
Пауза.
– И... я хотела сказать. Что тот разговор... Я погорячилась. Не надо было так.
Не «простите». Не «я была неправа». «Погорячилась». Но позвонила сама – впервые за семь лет.
– Хорошо, Инга, – сказала я. – Я слышу.
Большего от неё пока не будет. Я это понимала. Но и меньшего – тоже уже не будет. Ни борщей в раковину. Ни молчания в ответ на хамство. Ни «Вера Павловна» вместо «мама».
Вечером я сидела на кухне. Чайник остывал. На подоконнике стояла банка с вареньем – вишнёвым, прошлогодним. Я открыла крышку, зачерпнула ложкой. Сладкое, густое, с лёгкой кислинкой. Я варила его в жару, шесть часов, и косточки выбирала вручную, каждую.
Вкусное. Очень.
И я точно знала, для кого его варю.
А у вас ценили бабушкину помощь? Или тоже – пока удобно?