Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение в жанре триллера. Автор не ставит целью отражение реальной действительности, расследование или разоблачение каких-либо реальных лиц, структур или событий. Все описанные действия, конфликты и преступления вымышлены и не должны восприниматься как руководство к действию или фактическая информация. Алкоголь и курение вредят вашему здоровью!
ЧИТАЙТЕ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ ЭТОГО РАССКАЗА ПО ЭТОЙ ССЫЛКЕ!
Шашлык поспел около пяти.
Запах пошёл такой, что даже рыбаки в трёхстах метрах, вероятно, заметили. Мясо было хорошим — это чувствовалось без дегустации, просто по запаху. Кто-то из семерых умел готовить, и это его лучшая черта.
Я посмотрел на часы. Начало шестого. Солнце уже клонилось к западу, тени стали длиннее, вода потемнела. Пляж начинал пустеть — семьи с детьми собирались, рыбаки смотали удочки. Женщина с белобрысой девочкой ушли ещё раньше, около четырёх.
Остались мы.
Семеро — уже заметно пьянее, чем час назад. Шашлык их не отрезвил, он только дал второй ветер. Колонка всё орала. Голоса стали громче. Серёга уже дважды пытался войти в воду и оба раза выходил почти сразу — не потому что холодно, а потому что не мог удержать направление.
Старуха в чёрном платке ушла незаметно, пока я смотрел на воду.
Я остался один против семерых.
Это не было точным описанием ситуации — ни о какой конфронтации речи не шло, и не факт, что она вообще состоится. Но именно так выглядел расклад к шести часам вечера на опустевшем пляже у Волги: семеро человек, из которых шесть пьяны в разной степени, и один тихий мужик, который сидит на своём месте и никуда не уходит.
Я думал о том, что будет дальше, без тревоги — просто как о задаче, у которой есть несколько вариантов решения.
Вариант первый: они угомонятся сами. Алкоголь заканчивается, усталость берёт своё, компания расходится или засыпает прямо на пляже. Такое бывает. Чаще, чем кажется.
Вариант второй: их агрессия найдёт другой выход — кто-то из своих скажет что-то не то, и они начнут выяснять отношения внутри группы. Тоже распространённый сценарий.
Вариант третий: кто-то из них придёт ко мне. Не для разговора. Для того, чтобы я наконец показал реакцию, которую они ждали весь день.
Третий вариант казался мне наиболее вероятным примерно с двух часов дня.
Серёга пришёл в шесть пятнадцать.
Он шёл со стороны мангала, в руках была пластиковая тарелка с шашлыком. Это меня немного озадачило — я ожидал угрозы, а он нёс еду. Иногда самое обезоруживающее, что делают люди — это приходят с едой.
— На, — сказал он, протянув тарелку. — Мясо бери.
Я посмотрел на него. Потом на тарелку.
— Спасибо, — сказал я и взял кусок. Мясо было горячим и пахло правильно.
Серёга сел.
— Ты на меня злишься? — спросил он.
— Нет, — сказал я.
— Ну я наорал там на ту тётку с ребёнком. — Он помолчал. — Это лишнее было. Перебрал просто.
— Бывает, — сказал я.
Он кивнул.
— А ты правда один путешествуешь? — спросил он. — Колян сказал.
— Правда.
— И не скучно?
— Нет.
— Странный ты. — Он сказал это без осуждения, просто констатируя.
Я съел мясо. Мясо было хорошим — маринад с лимоном, чеснок, что-то ещё, что я не идентифицировал. Хорошая рука у того, кто делал.
— Кто готовил? — спросил я.
— Димон. — Серёга оживился. — Он повар, работает в кафе на Ленина. Всегда делает нормально.
— Хорошо делает, — согласился я.
Мы ещё немного помолчали. Сигаретный дым уходил в сторону реки.
— Слышь, — сказал Серёга наконец. — Ты к нам подойди. Нормально посидим, без дури. Мужики нормальные, просто сегодня день тяжёлый был.
— Что за день? — спросил я.
Он замолчал. Смял в руках пустую тарелку.
— Пашка у нас умер, — сказал он. — Три дня назад. Пятый в нашей компании был. Сердце. Тридцать восемь лет, понимаешь? Тридцать восемь. Жена, двое детей.
Я ничего не сказал.
— Вот и собрались, — сказал он. — Помянуть. По-нашему, по-своему. Он любил на пляже. Каждое лето здесь сидели.
Это меняло картину. Не отменяло то, что было до этого — крик в адрес женщины с ребёнком, агрессивные взгляды, территориальная музыка. Но объясняло. Боль, ищущая выход — это один из самых узнаваемых сценариев человеческого поведения. Я видел его много раз в разных формах.
— Понял, — сказал я.
— Так придёшь?
Я посмотрел на семерых у мангала. На Шестого, который сидел чуть в стороне и смотрел в реку. На Коляна, который уже спал, свернувшись на расстеленном полотенце. На Лёху, который что-то рассказывал, жестикулируя, и двое оставшихся слушали.
— Ладно, — сказал я.
У мангала было теплее.
Угли ещё светились, мясо закончилось, но жар оставался. Я сел на чурбак, который кто-то притащил неизвестно откуда — таких чурбаков на пляже не должно было быть, но он был, и это говорило о том, что компания готовилась основательно.
Лёха посмотрел на меня с удивлением, потом с удовольствием.
— О, — сказал он. — Всё-таки пришёл. Давно бы так. — Протянул п*во.
— Воды, если есть, — сказал я.
Димон достал из пакета воду. «Архыз», чуть тёплая — не идеал, но нормально.
Я сел, открыл бутылку.
Некоторое время просто слушал. Они говорили о Пашке — вспоминали, как и положено вспоминать на поминках: несколько смешных историй, несколько серьёзных, молчание после каждой. Пашка был электриком, работал на заводе, играл в футбол по воскресеньям, раз в год ездил с семьёй в Краснодарский край. Обычная жизнь, которую живут миллионы, и от этого не менее ценная.
Лёха поднял бутылку.
— За Пашку, — сказал он.
— За Пашку, — повторили остальные.
Я поднял воду.
Это было правильно.
Шестой подсел рядом, когда разговор немного схлынул.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Северов, — сказал я.
— Северов, — повторил он, как будто проверяя на слух. — Вячеслав. Слава.
— Слава, — сказал я.
— Ты сразу понял, что мы поминаем?
— Нет. Серёга рассказал.
— Серёга не умеет молчать, — сказал Вячеслав. — Никогда не умел. — В этом не было осуждения. — Пашка был другой — мало говорил, много делал. Таких не хватает.
— Да, — согласился я.
— Ты к таким или к другим?
— Смотря по ситуации, — сказал я.
Он усмехнулся — снова этот короткий, одностороний смех.
— Честный ответ, — сказал он.
Мы посидели молча. Река потемнела окончательно — закат был за нашими спинами, и вода впереди казалась почти чёрной, только полоса у горизонта держала остаток света.
— Ты куда после Ульяновска? — спросил Вячеслав.
— Не знаю.
— Восток или запад?
— Восток, наверное. Давно не был в Сибири.
— Там сейчас хорошо, — сказал он. — Август в Сибири — это лучший август.
— Знаю.
— Сам там бывал?
— Несколько раз. По-разному.
Он кивнул и не стал спрашивать, что означает «по-разному». Это его плюс — он понимал, где граница вопроса.
Около восьми вечера произошло то, что я ждал.
Не то чтобы это было неожиданно — скорее, я ждал этого с того момента, когда сел к мангалу, и удивлялся, что так долго не происходит. Двое из троицы — не Серёга, те двое, которых я так и не запомнил по именам — куда-то отошли и вернулись с ещё одним пакетом. Из пакета появилась водка. Три бутылки.
Это был качественный сдвиг.
П*во и в*дка — разные состояния. Не по градусу — по психологии. П*во — это протяжённое состояние, оно работает медленно и допускает коррекцию. В*дка — это переключение. Быстрое и необратимое при определённых дозах.
Вячеслав это тоже заметил. Я видел, как он посмотрел на бутылки, потом на Лёху.
Лёха был уже на том уровне, когда человек думает, что всё контролирует, но контроль уже носит чисто декоративный характер.
— За Пашку, — сказал Лёха и налил.
Разлили всем. Мне тоже потянули стакан.
— Нет, — сказал я. — Воды.
Лёха посмотрел на меня. Что-то в его взгляде изменилось — не злость, но раздражение. Маленькое, которое накапливается.
— Слышь, — сказал он. — Мы за друга поминаем. Ты не выпьешь?
— У меня свои причины, — сказал я. — Не обижайся.
— Какие причины? Здоровье?
— Нет.
— А что тогда?
Я подумал секунду. Не о том, стоит ли объяснять — а о том, насколько коротко можно объяснить так, чтобы было понято правильно.
— Я не пью, — сказал я. — Уже четыре года. Просто решил и перестал.
Это была правда. Четыре года, два месяца и несколько дней. Я не считаю дни — просто примерно знаю. Это не лечение, не программа, не общество анонимных. Просто решение, принятое однажды утром в Новосибирске, когда я проснулся и понял, что не помню предыдущий день целиком. Такого со мной не было никогда раньше — даже в самых трудных командировках. Это меня не испугало. Это меня насторожило. А насторожённость у меня работает эффективнее страха.
Лёха переварил это.
— Четыре года, — повторил он. — И не тянет?
— Иногда, — сказал я. — Но я справляюсь.
Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.
— Ладно, — сказал он. — Тогда просто посиди с нами.
— Уже сижу, — сказал я.
Но водка сделала своё дело. Это закон природы, и сожалеть о нём так же бессмысленно, как сожалеть о том, что зима в Сибири холодная.
Первый стакан прошёл хорошо. Выпили за Пашку, помолчали, кто-то всхлипнул — кажется, Димон, повар, — и это было искреннее горе, и в этом горе было что-то правильное.
Второй стакан налили быстро — слишком быстро. Это первый признак: когда пауза между первым и вторым сокращается, это значит, что первый не утолил, а только разжёг.
После второго разговор переключился. С Пашки — на жизнь вообще. На несправедливость жизни. На то, что хорошие люди умирают рано, а всякая дрянь живёт. На начальников, на систему, на государство. На всё то, о чём говорят на кухне, когда нет больше сил молчать.
Это я слышал тысячу раз в тысяче разных мест. Это не злость и не политика — это боль, которая ищет язык, и на этом языке выходит то, что выходит. Я не спорил и не соглашался — просто слушал.
Потом Лёха посмотрел на меня.
— Слышь, Северов, — сказал он. — А ты чего молчишь? Всё время молчишь. Думаешь, ты лучше нас?
Вот оно.
Я знал, что это придёт. Именно этот вопрос — именно в этой формулировке или похожей. Потому что молчание в пьяной компании рано или поздно начинает звучать как приговор.
— Нет, — сказал я ровно. — Не думаю.
— А чего тогда?
— Просто слушаю. Я вообще немного говорю.
— А думаешь что?
— Думаю, что Пашку вашего жалко. И что хорошо, что у него были такие друзья.
Лёха посмотрел на меня. Что-то в его лице качнулось — между агрессией и чем-то другим, более мягким. Водка в таких количествах делает человека уязвимым в обе стороны одновременно.
— Хорошие были, — сказал он. — Были. — Голос у него сорвался на последнем слове.
Димон положил ему руку на плечо.
Они помолчали.
Я тоже.
Третий стакан. Это был перебор — я видел это по Лёхе, по тому, как он начал говорить громче и чуть медленнее, что бывает, когда контроль над артикуляцией начинает проседать. Двое из троицы уже лежали — один на спине смотрел в темнеющее небо, другой спал рядом с Коляном. Серёга сидел, но голова у него периодически начинала клониться.
Вячеслав пил мало — второй стакан ещё не закончил.
Димон не пил вообще — это я заметил только сейчас. Он пил воду, налитую в такой же пластиковый стакан, что и у остальных, и со стороны не было видно разницы. Профессиональный приём. Он был за рулём или по другой причине — неважно.
Я переоценил ситуацию в сторону меньшей опасности.
А потом Лёха посмотрел на меня снова — и в этот раз взгляд был другим.
— Слушай, — сказал он. — А скажи мне честно. Ты вот тут сидел весь день, да? Один. Молчал. Смотрел на нас.
— Сидел, — согласился я.
— И чего смотрел?
— Ничего особенного. Река красивая.
— Река, — повторил он. — А на нас — ничего?
— Замечал, — сказал я.
— И чего заметил?
— Что поминаете друга.
Это его немного остановило. Но только немного.
— А ещё?
Я подумал — и снова не о том, что сказать, а о том, сколько сказать.
— Заметил, что вы нормальные мужики, которым сейчас тяжело, — сказал я. — Это всё.
Лёха посмотрел на меня долго.
— Ты знаешь, — сказал он. — Ты странный. Но нормальный. — Пауза. — Хочешь, расскажу про Пашку?
— Хочу, — сказал я.
И он рассказал.
Пашка был его другом с пятого класса. Тридцать лет знакомства. Они вместе шли в армию — не в один призыв, разными дорогами, но оба. Вместе работали на заводе первые годы, потом разошлись — Пашка остался на заводе, Лёха ушёл в строители. Встречались по выходным, сюда на Волгу каждый август — традиция, которая образовалась сама по себе, без договорённостей, просто так вышло и стало правилом.
— Последний раз сюда приходили год назад, — сказал Лёха. — Он тогда ещё жаловался — грудь давит, говорит. Я говорю: к врачу иди. Он говорит: да ладно, само пройдёт. — Пауза. — Не прошло.
Это тихое «не прошло» весило больше, чем всё остальное.
— Ты не виноват, — сказал я.
— Да я знаю, — сказал Лёха. — Головой знаю. А вот тут. — Он коснулся груди. — Тут не знаю.
Я ничего не сказал. Это был из тех моментов, когда слова хуже молчания.
Мы посидели так несколько минут. Угли в мангале почти потухли — только красные точки светились в темноте, и запах дыма ещё стоял над берегом.
— Ты к*ришь? — спросил Лёха.
— Нет.
— Правильно. Я тоже не должен. Но вот так.
— Бывает, — сказал я.
Вячеслав подсел ближе, когда Лёха замолчал и уставился в угли.
— Ты сегодня мог уйти, — сказал Вячеслав негромко. — Сразу, как мы пришли.
— Мог, — согласился я.
— Но не ушёл.
— Не ушёл.
— Почему?
Я подумал. Честный ответ на этот вопрос был не очень простым.
— Потому что это моё место, — сказал я наконец. — Я выбрал его. Я не вижу причины уходить только потому, что кто-то пришёл рядом.
— А если бы была причина?
— Тогда ушёл бы.
— А если бы не причина, а угроза?
Я посмотрел на него.
— Тогда другой разговор, — сказал я.
Он кивнул. Медленно.
— Ты всё правильно сделал сегодня, — сказал он. — Про тётку с ребёнком — это правильно было. Ты встал.
— Я просто в воду пошёл.
— Ты встал, — повторил он. — Я понял.
— Хорошо, что понял, — сказал я.
— Я много чего понял, — сказал он. — За сегодня. — Пауза. — Ты в Пашкино место сел, кстати. Он всегда вот здесь сидел. Под этой ивой.
Я посмотрел на иву над головой.
— Не знал, — сказал я.
— Я понимаю. Просто интересно вышло.
Мы помолчали.
— Ты к нему или от него? — спросил Вячеслав.
— Не понял вопроса.
— Едешь к чему-то или от чего-то?
— Я уже отвечал на похожий вопрос сегодня.
— Колян спрашивал. Это другой вопрос.
Я снова подумал.
— От того, что было, — сказал я. — К тому, чего не знаю ещё.
— Это честно, — сказал Вячеслав.
— Мне кажется, что другого варианта нет, — сказал я. — Или ты честен, или притворяешься. Притворяться утомительно.
— Большинство выбирают утомительное, — сказал он.
— Большинство, — согласился я.
В половине девятого Лёха встал.
Встал неуверенно — пришлось опереться на Серёгу, который к этому времени тоже был не очень твёрд. Но встал и выровнялся.
— Северов, — сказал он.
— Что?
— Ты нормальный мужик. — Пауза. — Я сначала думал — чего этот сидит, смотрит. Как будто оценивает. Обидно было.
— Я не оценивал, — сказал я.
— Знаю теперь. — Он протянул руку.
Я встал и пожал.
Рука у него была крепкая, рабочая. Мозоли на правильных местах — строитель, я правильно определил.
— За Пашку, — сказал он.
— За Пашку, — сказал я.
Они начали собираться около девяти. Мангал разобрали, мусор собрали в пакеты — это хорошо, это правильно, это говорит о людях больше, чем они думают. Коляна разбудили с трудом, он встал, посмотрел вокруг осоловевшими глазами и тут же снова чуть не упал — Димон его подхватил.
Димон оказался главным трезвым. Он и машину вёл, как я понял из обрывка разговора, — большой минивэн стоял на стоянке у лодочной станции.
— Помочь? — спросил я, когда они поднимали Коляна.
— Справимся, — сказал Димон. — Мы привыкли.
— Бывает, — сказал я.
Вячеслав уходил последним. Остановился.
— Ты завтра ещё здесь?
— Может быть, — сказал я.
— Если будешь — под этой ивой лучшее место на всём пляже. Утром особенно. — Пауза. — Пашка знал.
— Знаю теперь и я, — сказал я.
Он кивнул и пошёл за остальными.
Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом у лодочной станции.
Потом вернулся к своему полотенцу. Постоял. Посмотрел на реку.
Волга была почти чёрная теперь, и только на середине ещё держалась полоса света — не от заката, а от луны, которая уже вышла над противоположным берегом. Большая, спокойная луна, которой не было дела до шашлыка и водки, до Лёхи и Пашки, до шрамов и рюкзака, до того, что кто-то умер в тридцать восемь лет, а кто-то едет неизвестно куда.
Но и не было дела в хорошем смысле — без равнодушия, просто в другом масштабе. Луна над Волгой светила всем и никому, и в этом была какая-то правда, которую я не мог сформулировать точнее.
Я поднял полотенце. Стряхнул песок.
Взял томик Пелевина.
Так и не открыл его за весь день.
Возвращался я через город пешком — минут сорок, но торопиться было некуда. Ульяновск в девять вечера в августе — это другой город, чем днём. Тише, медленнее, с тем запахом, который бывает только вечером в старых приволжских городах: тополиный пух, нагретый за день асфальт, который отдаёт тепло, что-то цветущее из чьего-то двора.
Я шёл мимо домов, мимо дворов, мимо кафе, из которых доносился знакомый запах кофе и жареного лука. Мимо двух мужиков, спорящих о футболе у подъезда. Мимо девочки лет двенадцати, которая объясняла что-то телефону с тем серьёзным видом, с каким объясняют только самое важное.
Жизнь продолжалась.
Это не клише. Это просто факт, который иногда важно заметить.
В комнате хозяйка оставила на столе стакан чая — холодного уже, но сам жест правильный. Я выпил. Лёг.
Лежал и думал о Пашке, которого не знал. О человеке, который каждый август сидел под ивой и смотрел на Волгу, и которого теперь нет. О том, что под той же ивой завтра или послезавтра снова кто-то сядет — может быть, я, может быть, кто-то другой — и река будет та же, и луна та же, и ива та же.
Думал о Вячеславе, который умеет читать людей по шрамам и задаёт точные вопросы. О Лёхе, у которого горе сидит в груди и не знает, как выйти. О Коляне, который спал сном человека, которому завтра будет плохо, но сейчас хорошо.
О женщине с белобрысой девочкой в красном купальнике.
Думал о том, что иногда самые простые дни оказываются самыми плотными.
Потом перестал думать.
Заснул.
Утром я снова пошёл на пляж.
Было около восьми. Пляж был пустым — только рыбаки, и те другие, не вчерашние. Солнце только начинало работу, воздух был ещё ночной — прохладный, с запахом воды и чего-то травяного.
Я нашёл место под ивой.
Постелил полотенце. Сел. Открыл Пелевина.
На этот раз прочитал несколько страниц.
Река была серой в этот час, потом постепенно начала синеть. Из-за противоположного берега вышло солнце. Баржа — может быть, вчерашняя, может быть, другая — шла вдали, тяжёлая и медленная.
Я сидел под ивой, которая клонилась над водой и смотрела в собственное отражение.
Пашкино место.
Теперь я это знал.
Волга текла.
Конец
Северов вернётся.