Окончание
На влажной земле между камнями отпечатался след. Глубокий, чёткий, свежий. След протектора. Характерный рисунок подошвы армейского берца, размер 43 или 44. Большой мужчина, тяжёлый.
Я присел, осмотрел след внимательнее. Давность несколько часов, не больше. Земля ещё не успела подсохнуть в углублениях. Кто-то прошел здесь сегодня утром, возможно, на рассвете. Огляделся. Вот еще один след, чуть дальше. И еще. Два человека, оба в берцах, оба тяжелые, шли в том же направлении, что и я, к скальному выступу. Сердце забилось чаще. Я знал, кто это. Те самые копатели, чье кострище видел позавчера у ручья. Они не ушли. Они здесь, рядом. Ищут то же, что ищу я. Медленно, стараясь не шуметь, я двинулся по следам.
Карабин снял с плеча, держал в руках. Не то чтобы собирался стрелять, просто так спокойнее. В тайге человек с оружием чувствует себя увереннее, даже если оружие не понадобится. Через 100 метров следы привели к небольшой площадке между валунами. Здесь копатели останавливались. На земле примятая трава, два окурка, пустая пластиковая бутылка из-под воды. Рядом прислоненный к камню металлоискатель. Дешевая китайская модель, такие продают в охотничьих магазинах. Лежит небрежно, словно хозяин отошёл на минуту. Я замер, прислушался. Тихо. Только ветер шумит в кронах, да где-то далеко стучит дятел. Людей не слышно.
Осмотрел площадку внимательнее. Следы ведут дальше, на северо-восток, к скальному выступу. Копатели пошли туда же, куда направлялся я. Либо случайность, либо они что-то знают. Может, нашли какую-то информацию о ските. Может, просто прочесывают местность наугад, как делают все черные копатели. В любом случае они близко. Очень близко. Если я пойду дальше, могу столкнуться с ними лицом к лицу. Два мужика в глухой тайге, без свидетелей. Ситуация непредсказуемая. Копатели народ разный. Бывают безобидные любители, бывают серьёзные преступники. Не угадаешь, пока не познакомишься поближе.
С другой стороны, если я отступлю сейчас, они могут найти скит первыми. Если там действительно есть иконы и утварь, к вечеру все исчезнет. Погрузят на квадроцикл, увезут, продадут перекупщикам. Через неделю реликвии будут в Москве или за границей, и никто никогда их не вернет. Я стоял между валунами, взвешивая варианты. Рюкзак давил на плечи, карабин оттягивал руки. В голове крутились расчеты. Расстояние до скита, время на поиск, вероятность столкновения. Потом подумал о Евдокии. Она прошла 60 километров по тайге ради этих икон. Сломала ногу, едва не погибла.
Старица Серафима хранила тайну всю жизнь и умерла, как только передала карту. Поколения людей берегли этот секрет, рискуя свободой и жизнью. И вот теперь я стою в ста метрах от цели и думаю, не повернуть ли назад. Нет. Не поверну. Проверил карабин. Патрон в патроннике, предохранитель снят. Двинулся вперед, ступая осторожно, стараясь не хрустеть ветками под ногами. Если копатели где-то рядом, услышу их раньше, чем они меня. У меня опыт, знание местности и оружия. У них жадность и самоуверенность. Посмотрим, что перевесит.
Следы вели к узкому проходу между двумя скальными стенами. Естественный коридор, образованный древним разломом. Тёмный, сырой, заросший папоротником. Дальше за проходом должен был быть тот самый скальный выступ, который я отметил на карте. Я вошёл в проход, держа карабин наготове. Я не стал идти через проход. Остановился у входа, прислушался. Где-то впереди за скалами раздавались голоса. Неразборчиво, но отчетливо. Двое мужчин переговаривались между собой. Расстояние метров 100, может, 150. Отступил назад за валун. Присел, стараясь не высовываться.
Голоса то приближались, то удалялись. Копатели что-то искали, перемещались по той стороне массива. Если я попытаюсь пройти через проход, столкнусь с ними нос к носу. Посмотрел на часы. Половина первого дня. До темноты еще шесть часов. Можно подождать, пока они уйдут. Или можно вернуться к Евдокии, забрать её и уходить на кордон. Вызвать полицию, сообщить о незаконных раскопках, пусть разбираются официально. Но я понимал, официально это долго. Пока доберусь до кордона, пока свяжусь с полицией, пока они приедут, пройдёт минимум двое суток. За это время копатели 10 раз успеют найти скит и вывести всё ценное. Решил ждать.
Нашёл укрытие между валунами, откуда просматривался вход в проход. Сел на землю, прислонился спиной к камню. Карабин положил рядом, под руку. Достал из рюкзака флягу, сделал несколько глотков воды. Приготовился к долгому ожиданию. Часа через два голоса стихли. Потом послышался звук мотора. Квадроцикл. Далёкий, за скалами, удалялся на юг. Копатели уехали? Или просто переместились в другое место? Я выждал ещё час. Тишина. Никаких голосов, никакого движения. Осторожно поднялся, прошёл к проходу. Заглянул внутрь. Пусто. Прошел насквозь, вышел на другую сторону массива.
Широкая площадка, ограниченная скалами с трех сторон. Следы копателей повсюду. Примятая трава, ямки от щупа, несколько свежевырытых лунок. Искали что-то с металлоискателем. Не нашли. Или нашли, но не то, что хотели. Осмотрел площадку внимательно. Скит должен быть где-то здесь, в этих скалах. Пещера — замаскированный вход. Если копатели не нашли, значит он хорошо спрятан. Или его нет вовсе. Но времени на поиск не осталось. Солнце уже клонилось к закату, небо темнело. Возвращаться к зимовью в темноте рискованно. Шесть километров по тайге без тропы, через буреломы и распадки. Можно сломать ногу, как Евдокия, и тогда некому будет помочь, ни ей, ни мне.
Я принял решение. Ночую здесь, на месте. Утром продолжу поиск на свежую голову. Если скит существует, найду его при дневном свете. Нашел подходящее место для ночлега. Небольшая ниша в скале, защищенная от ветра. Натаскал лапника, соорудил подстилку. Костер разводить не стал. Дым может привлечь внимание, если копатели вернутся. Обойдусь сухим пайком и спальником. Темнота наступила быстро. В горах осенью сумерки короткие. Солнце садится, и через полчаса уже ночь. Я лежал в нише, завернувшись в спальник, смотрел на звёзды между кронами деревьев. Тайга ночью — это совсем другой мир.
Дневные звуки стихают, появляются ночные. Уханье совы, шорох мелких грызунов, далёкий вой. Не волк, скорее лиса или енотовидная собака. Треск веток, который может быть чем угодно. Ветром, зверем, человеком. Я не спал. Лежал, прислушивался, держал карабин под рукой. Каждый звук казался подозрительным. Каждый треск заставлял напрягаться, всматриваться в темноту. Думал о Евдокии. Она ждёт меня в зимовье, одна, с переломом ноги. Я обещал вернуться через 4-5 часов, прошло уже больше 12. Она наверняка волнуется, может думает, что со мной что-то случилось. Ничего, дождётся, выбора нет.
Думал о копателях. Кто они, откуда узнали об этом месте? Случайно набрели или есть наводка? Может слухи о ските просочились из монастыря? Может, кто-то из местных знает легенду и продал информацию. Чёрный рынок антиквариата — большие деньги. А большие деньги всегда находят дорогу к тайнам. Думал о себе. Что я здесь делаю в 54 года ночью в тайге в засаде на чёрных копателей? Я егерь. Моя работа — следить за зверем и ловить браконьеров, а не искать столетние иконы по старым картам. Не играть в детектива. Но я уже влез в это дело по уши. Спас монахиню, прочитал карту, вычислил место. Теперь не могу отступить: есть вещи, которые нужно довести до конца, иначе потом не сможешь смотреть на себя в зеркало.
Где-то около полуночи услышал шаги. Тяжелые, размеренные, совсем близкие. Замер, перестал дышать. Рука легла на карабин. Шаги приближались. Хруст веток, шорох листьев. Что-то большое двигалось в темноте, метрах в двадцати от моего укрытия. Потом звук остановился. Тишина. Я ждал, не шевелясь. Фырканье. Громкое, характерное. Медведь. Не человек. Зверь. Проходил мимо по своим делам, учуял меня, остановился проверить.
Я лежал неподвижно. Медведи осенью сытые, готовятся к спячке. На человека нападают редко. Если не провоцировать, уйдет сам. Минута, две, три. Еще одно фырканье, потом шаги удалились на север. Зверь ушел. Я выдохнул. Сердце колотилось так громко, что казалось слышно на всю тайгу. Руки дрожали. Вот тебе и бывалый егерь, вот тебе и двенадцать лет в тайге. Медведя испугался, как мальчишка. Остаток ночи прошел без происшествий. Я так и не заснул, дремал урывками, просыпаясь от каждого звука. К рассвету чувствовал себя разбитым, словно не спал трое суток. Но когда первые лучи солнца пробились сквозь кроны, я был готов продолжать.
Утро выдалось холодным. Температура за ночь упала до 3-4 градусов. На траве лежал иней. Я выбрался из ниши, размял затекшие мышцы. Тело ломило после ночи на камнях. В голове гудело от недосыпа. Но времени на жалобы не было. Первым делом попробовал связаться по рации. Здесь в распадке между скалами сигнал не проходил. Нужна возвышенность. Осмотрелся, выбрал направление. На востоке виднелся гребень увала, 150 метров над уровнем площадки. Оттуда должна ловить. Подъем занял 40 минут. Склон крутой, осыпной, приходилось выбирать путь между камнями.
Зато с гребня открывался вид на всю округу. Скальный массив внизу, тайга до горизонта, далекая лента реки на западе. И, главное, рация ожила. Вызвал кордон. Ответил дежурный, Сергей Петрович, старый знакомый. Голос сквозь помехи, но разборчиво.
— Фёдор, ты где пропал? Вчера не выходил на связь, мы уже думали поисковую группу снаряжать.
Я коротко объяснил ситуацию:
— Нашёл раненую, монахиню из Свято-Покровского монастыря, перелом голени. Оставил в зимовье у чёрного камня. Сам ушёл проверить кое-что, задержался.
Сергей Петрович помолчал, потом спросил:
— Какую монахиню? Из райцентра, что ли? Как она там оказалась?
— Долго объяснять. Шла искать старый скит по карте, упала в овраг. Сейчас в безопасности, но нужна эвакуация. Вертолет санавиации, если получится.
— Вертолет — это через область, сам знаешь. Заявку подам, но раньше завтрашнего вечера не ждите. Можешь сам дотащить ее до кордона?
Я прикинул: пятнадцать километров с раненой на спине — целый день пути. Реально, но тяжело. И скит останется без присмотра.
— Могу, но тут ещё кое-что. В районе работают черные копатели. Двое на квадроцикле. Видел следы, слышал голоса. Ищут что-то в скалах.
Сергей Петрович выругался. Помехи заглушили слова, но интонация была понятна. Опять эти копатели. Третий раз за лето. В прошлом месяце на сухом ручье нашли разрытый курган. Все вывезли подчистую. Полиция приезжала, протокол составили, а толку. Ищи ветра в поле.
Я спросил: «Заявления о них поступали? Может, кто видел, откуда они?»
— Погоди, проверю.
Шорох бумаги, пауза.
— Да, есть сигнал от охотников из Усть-Тайги. Неделя назад видели квадроцикл с прицепом на старой лесовозной дороге. Два мужика. Описание приблизительное. Оба крупные, один в камуфляже, другой в чёрной куртке. Номера заляпаны грязью. Направлялись на север.
Вот оформленный текст с соблюдением правил русской типографики для диалогов (прямая речь с тире, каждое реплики с новой строки):
— На север — это сюда. Значит, они уже неделю в этом районе. Целенаправленно ищут. Может, знают о ските, может, просто прочесывают местность. «Сергей Петрович, нужно сообщить в полицию. Пусть пришлют наряд, пока эти двое не ушли».
— Сообщу, Фёдор, сообщу. Но ты сам понимаешь, пока заявка дойдёт, пока согласуют, пока приедут, трое суток минимум. Это если вообще приедут. У них там своих дел хватает.
Я понимал. Глухомань, 80 километров от райцентра, две машины на весь отдел. Ради каких-то копателей никто не поедет.
— Хорошо, тогда передай в Свято-Покровский монастырь. Сестра Евдокия жива, находится в зимовье. Эвакуация завтра. Пусть настоятельница знает.
— Передам. Номер монастыря есть?
Я не знал номера. Сказал, чтобы нашел через справочную или через епархию. Сергей Петрович обещал разобраться. Потом спросил:
— Ты сам-то как? Помощь нужна? Могу выйти навстречу, если что?
Я задумался. Помощь была бы кстати. Вдвоем нести раненую легче. И за копателями присмотреть можно. Но Сергей Петрович уже не молод. 62 года. Колено больное. 15 километров по тайге для него — серьезное испытание.
— Не надо, справлюсь сам. Завтра к вечеру буду на кордоне с монахиней. Если задержусь, тогда поднимай тревогу.
— Понял. Удачи, Федор. Береги себя.
Связь оборвалась.
Я постоял на гребне, глядя на тайгу внизу. Солнце поднималось, разгоняя утренний туман. День обещал быть ясным, без дождя. Хорошая погода для поисков. Нужно было принять решение. Спуститься к скалам, искать скит. Или вернуться к Евдокии, забрать её и уходить на кордон. Два варианта, оба логичные, оба правильные по-своему. Копатели могут вернуться в любой момент. Если они найдут скит, всё пропало. Если я найду первым, смогу хотя бы зафиксировать место, сфотографировать, передать координаты. Тогда, даже если реликвии украдут, будут доказательства, будет основание для расследования.
Евдокия ждёт в зимовье. Она ранена, одна, волнуется. Я обещал вернуться вчера, не вернулся. Каждый час промедления — это её страх и неизвестность. Но она в безопасности, у неё есть еда, вода, тепло. Дождётся. Я принял решение. Спускаюсь к скалам, ищу скит. Два-три часа на поиск, не больше. Потом, назад к зимовью, забираю Евдокию, уходим на кордон. Начал спуск с гребня. Спуск с гребня занял меньше времени, чем подъём. Я торопился, выбирал короткие пути, перепрыгивал через камни. В голове уже складывался план — обойти площадку по периметру, осмотреть все складки рельефа, проверить каждую расщелину.
Скит не мог быть на открытом месте. Его прятали от властей. Значит, вход замаскирован, скрыт от случайного взгляда. На полпути вниз рация на поясе захрипела. Я остановился, поднёс её к уху. Сквозь треск помех пробивался голос Сергея Петровича, обрывками неразборчиво.
— Фёдор. Связался. Монастырь.., — говорят.
Потом помехи усилились, и голос пропал. Я попробовал ответить, нажал тангенту.
— Сергей Петрович, повторите, не слышу. Приём!
Тишина. Только шипение эфира, белый шум. Я посмотрел на индикатор. Сигнал пропал. Здесь, на склоне между гребнем и распадком, рация не брала. Нужно было снова подниматься наверх, а это еще 40 минут. Решил потом. Сначала поиск, потом связь. Что бы не хотел сообщить Сергей Петрович, это подождет.
Спустился на площадку, начал методичный обход. Скальный массив образовывал подкову, открытую на юг. Стены высотой метров 15-20, местами отвесные, местами с уступами и карнизами. У основания навалы валунов, заросли папоротника, мхи. Я двигался вдоль западной стены, осматривая каждый метр. Искал следы человеческой деятельности. Кладку камней, следы инструмента на скале, любые признаки того, что здесь когда-то жили люди. Ничего. Только естественные трещины, выветренные поверхности, лишайники. Прошел час. Я обследовал западную стену и часть северной. Пусто. Может, ошибся с расчетами? Может, скита здесь никогда не было? Может, старая схимница все выдумала или перепутала место?
Остановился передохнуть, выпить воды. И тут заметил кое-что странное. В десяти метрах впереди, у основания скалы, лежал валун. Большой, округлый, покрытый мхом. Таких здесь десятки. Но этот был другим. Мох на нем рос неравномерно. С одной стороны густой, многолетний, с другой — редкий, молодой. Словно камень недавно сдвигали, и мох не успел нарасти заново. Подошел ближе, присмотрелся. Да, точно. Камень лежал не на своем месте. Под ним виднелась полоса земли, более темная, чем вокруг. Земля, которая долго была закрыта от солнца и дождя, а теперь оказалась на поверхности. Кто-то двигал этот валун. Недавно, может несколько дней назад. Копатели? Или кто-то еще?
Я уперся плечом в камень, толкнул. Тяжелый, килограммов двести, но сдвинуть можно. Навалился всем весом, валун нехотя откатился в сторону. За ним открылась расщелина. Узкая, в человеческий рост, уходящая вглубь скалы. Вход. Сердце забилось быстрее. Я достал фонарь, посветил внутрь. Расщелина расширялась через пару метров, превращаясь в небольшую пещеру. Дальше луч не доставал. Но я видел, это неестественная полость. Стены слишком ровные, потолок слишком высокий. Здесь работали люди. Шагнул внутрь. Прохладный воздух, запах сырости и чего-то еще. Старого дерева, тлена, времени. Прошел несколько метров, пещера расширилась. Я остановился, обвел фонарем пространство. И понял, что нашел.
Но в этот момент снаружи раздался звук. Мотор. Квадроцикл. Приближался с юга, со стороны прохода между скалами. Копатели вернулись. Я метнулся назад к выходу, выглянул из расщелины. Звук мотора нарастал, был уже совсем близко. Через минуту они будут на площадке. Увидят сдвинутый валун, найдут вход. Выбора не было. Я скользнул обратно в пещеру, отступил вглубь, в темноту. Прижался к стене, выключил фонарь. Карабин в руках, палец на скобе. Мотор заглох. Голоса, двое, мужские. Шаги по камням приближаются.
— Гляди, Серёга! Камень сдвинут. Вчера не было.
— Вижу. Кто-то нас опередил. Может, местные?
— Какие тут местные, до ближайшей деревни полста километров. Давай глянем, что там.
Шаги у входа. Луч фонаря скользнул по стенам пещеры, прошёл в метре от меня. Я не дышал.
— Темно, лезть неохота. Может, завтра с нормальным светом?
— Завтра менты могут нагрянуть, сам слышал по рации перехват. Егерь какой-то сообщил, что копатели в районе. Надо сегодня забрать, что есть, и валить.
Они перехватили мой разговор с кордоном. У них сканер, слушают частоты. Знают, что я здесь, знают о полиции.
— Ладно, давай фонари, верёвку.
Полезли. Шаги в расщелине. Приближаются. Я поднял карабин. Я не выстрелил. Вместо этого включил фонарь и направил луч им в лица.
— Стоять! Егерь! Оружие при мне!
Двое мужчин застыли на входе в пещеру. Оба крупные, как и описывали охотники. Один в камуфляже, лет сорок пять, небритый, с тяжёлым взглядом. Второй моложе, в чёрной куртке, с рюкзаком за спиной. В руках у обоих фонари. У молодого ещё и небольшая сапёрная лопатка. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом старший заговорил. Спокойно, без агрессии.
— Егерь, значит? И что теперь? Стрелять будешь?
— Буду, если полезете дальше. Это охраняемая территория. Несанкционированные раскопки запрещены. Ваши данные переданы в полицию. Наряд выехал.
Я блефовал. Наряд не выехал. Сергей Петрович только обещал подать заявку. Но они этого не знали.
Старший хмыкнул, переглянулся с напарником.
— Слышь, Димон, он нас в полицию сдал. Неприятность.
Молодой нервно дёрнул плечом.
— Валить надо, Серёга. Я же говорил, не стоило сюда соваться. Место гиблое.
Старший смотрел на меня, прищурившись. Оценивал. Я держал карабин наготове. Ствол направлен в землю между нами, но палец на скобе.
— Ладно, егерь, твоя взяла. Мы уходим. Но ты учти, мы тебя запомнили. И место это запомнили. Рано или поздно вернёмся.
— Возвращайтесь, здесь вас будут ждать.
Старший усмехнулся, развернулся к выходу. Молодой попятился за ним, не сводя с меня глаз. Через минуту они исчезли в расщелине. Ещё через две минуты завёлся мотор квадроцикла. Звук удалился на юг.
Я простоял неподвижно ещё минут пять. Слушал, не вернуться ли. Тишина. Ушли. Только тогда позволил себе выдохнуть. Руки дрожали, в висках стучала кровь. Я не герой и не боец. Обычный егерь, который 30 лет не держал оружие против человека. Но они этого не знали. Увидели карабин, услышали про полицию и решили не рисковать. Повезло. Теперь можно было осмотреть пещеру. Я двинулся вглубь, освещая путь фонарем. Расщелина переходила в коридор. Коридор в небольшой зал, метров 5 на 7. Потолок низкий, приходилось пригибаться. Стены частично естественные, частично обработанные. Видны следы инструмента, зарубки, выравнивания поверхности. Люди здесь жили и работали.
Из зала вели три прохода. Я заглянул в каждый. Первый — тупик, небольшая ниша, пустая. Второй — узкий лаз, забитый камнями, явно обвалившийся. Третий — ещё один зал, поменьше первого. В этом втором зале я нашёл то, что искал. Вдоль стен стояли деревянные полки, потемневшие от времени, но целые. На полках предметы. Я подошёл ближе, осветил фонарём. Иконы. Пять штук, разного размера, в потемневших окладах. Одна большая, сантиметров семьдесят в высоту. Спас нерукотворный, я узнал по изображению. Рядом поменьше. Богородица с младенцем. Золотой фон едва виден под слоем копоти.
Еще три. Святые. Не знаю, кто именно, я не разбираюсь в иконографии, но даже мне, неверующему, было видно. Это старинные вещи, ценные, намоленные поколениями. Рядом с иконами свертки из промасленной ткани. Я осторожно развернул один. Книга. Толстая, в кожаном переплете, с металлическими застежками. Страницы пожелтевшие, но целые. Текст церковнославянский, заголовок едва различим. Минея. Богослужебная книга, я слышал это слово. Ещё свёртки, ещё книги. Пять, шесть, семь штук. Всё в промасленной ткани, все сохранились. Масло защитило от влаги, пещера от перепадов температуры. Сто лет и почти без повреждений.
На нижней полке церковная утварь. Кадила медная, позеленевшая. Подсвечники, два больших и несколько маленьких. Потир, чаша для причастия, я узнал форму. Крест напрестольный, тяжелый, с эмалью. Облачение священника, сложенное стопкой, парча, золотое шитье, потускневшее, но видно, что когда-то было богатым. Я стоял посреди этого зала и не мог пошевелиться. Вот оно. Все настоящее. Ни легенда, ни выдумка умирающей старухи. Реальные предметы, спрятанные сто лет назад людьми, которые верили, что когда-нибудь их найдут и вернут церкви. Достал телефон, начал фотографировать. Общий вид зала, полки, каждую икону отдельно, книги, утварь.
Снимал методично, как когда-то снимал геологические обнажения. Сначала общий план, потом детали, потом масштабная линейка рядом с предметом для понимания размера. Привычка осталась с экспедиции. Записал координаты GPS. Сделал пометки в блокноте. Количество предметов, приблизительные размеры, состояние сохранности. Все это пригодится, когда приедет экспедиция из монастыря. Трогать ничего не стал. Не мое дело решать, что делать с этими вещами. Мое дело найти, зафиксировать, передать информацию. Остальное пусть решают те, кому это положено. Последний раз оглядел зал. Подумал о людях, которые принесли сюда эти иконы сто лет назад. О стариках-монахах, умерших в этой пещере, вдали от мира.
От девочки, которая сохранила тайну и пронесла ее через всю жизнь. Теперь цепочка замкнулась. Я вышел из пещеры около полудня. Солнце стояло высоко, воздух прогрелся. Хорошая погода, редкость для сентября в этих местах. Как будто тайга решила дать мне передышку после бессонной ночи и утренней встречи с копателями. Сдвинул валун обратно, закрыл вход. Не идеальная маскировка, но лучше, чем ничего. Если те двое вернутся, найдут, конечно. Но может не сразу. Может хватит времени, чтобы организовать охрану. Теперь нужно было возвращаться к Евдокии. Шесть километров по тайге, часа полтора пути. Она ждёт уже почти в сутки, наверняка извелась от беспокойства.
Нужно забрать её, нести на кордон, вызывать помощь. Но по дороге я думал о другом. Евдокия прошла 60 километров ради этих икон. Пять дней пути по тайге, в лёгкой обуви, с рюкзаком и картой. Упала в овраг, сломала ногу, пролежала ночь на камнях под дождем. Едва не погибла. И все это, чтобы выполнить последнюю волю умирающей старицы. Найти скит, который исчез 100 лет назад. Она не нашла. Я нашел. Благодаря ее карте, ее истории, ее вере. Без нее я бы никогда не узнал об этом месте, прошел бы мимо, как проходил десятки раз за 12 лет работы. И теперь что? Я вернусь, скажу ей, скит существует, иконы на месте, я все сфотографировал. А она так и не увидит то, ради чего рисковала жизнью. Это было бы несправедливо. Неправильно.
Я понимал это, хотя не мог объяснить словами. Просто чувствовал, нельзя так. Но нести раненую с переломом 3 километра по тайге, потом обратно, потом еще 15 до кордона – это риск. Серьезный риск. Любое неловкое движение может сместить кость, повредить сосуды. Я не врач, не могу оценить последствия. Может все обойдется, а может она останется хромой на всю жизнь из-за моего решения. С другой стороны, она сама хотела этого. Просила показать ей скит, если найду. Сказала: «Я шла сюда пять дней, я должна увидеть». Это был ее выбор, ее желание. Не мне решать за нее. К зимовью я подошел около двух часов дня. Дверь была закрыта, из трубы поднимался дымок. Евдокия поддерживала огонь в печи, как я и просил.
Вошел внутрь. Она лежала на нарах, бледная, осунувшаяся, но глаза живые, внимательные. Увидела меня и лицо просветлело.
— Слава богу, я уже думала... Неважно, вы нашли?
Я сел на табурет рядом с нарами, посмотрел на неё. На её ногу в самодельной шине, на её чёрную рясу, запылённую и измятую, на её руки со сбитыми костяшками. Нашёл. И рассказал всё. Про карту и пересчёт координат, про копателей и ночь в тайге, про валун у входа и пещеру за ним, про иконы, книги, утварь, про то, как стоял в подземном зале и думал о людях, которые спрятали всё это сто лет назад. Она слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, по ее щекам текли слезы. Но она улыбалась.
— Значит, мать Серафима не ошиблась. Значит, все было не зря.
— Не зря, — согласился я.
Помолчали. Потом она спросила, тихо, почти шепотом:
— Вы покажете мне? Я понимаю, это далеко и нога, но если есть хоть какая-то возможность...
Я уже принял решение. Принял его еще по дороге сюда, просто не хотел признаваться себе.
— Покажу. Завтра утром. Сегодня вы отдыхаете, набираете сил. Я схожу на холм, свяжусь с кордоном, предупрежу, что задержимся еще на сутки. Утром понесу вас к скиту. Три километра, это часа два с остановками. Вы увидите иконы, помолитесь сколько нужно, потом пойдем на кордон.
Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, чего я не видел раньше. Ни благодарность, ни облегчение, что-то глубже.
— Зачем вы это делаете? Вы же не верите. Для вас эти иконы — просто старые доски с краской.
Я подумал, прежде чем ответить.
— Не знаю. Может, потому что вы рисковали жизнью ради них? Может, потому что старики-монахи умерли, охраняя их? Может, потому что это правильно? Не все можно объяснить логикой.
Она кивнула, словно мой ответ был именно тем, что она ожидала услышать.
— Спасибо. Вы хороший человек, Федор Степанович. Даже если сами в это не верите.
Я не стал спорить. Просто встал, взял рацию, вышел из зимовья. Нужно было подняться на холм, связаться с Сергеем Петровичем, объяснить ситуацию, попросить отложить эвакуацию на сутки, сообщить координаты скита на случай, если со мной что-то случится. На душе было спокойно. Впервые за эти сумасшедшие дни я точно знал, что делаю правильно.
Утром 7 сентября мы вышли к скиту. Нести Евдокию оказалось легче, чем в первый день. Она похудела за эти дни, ослабла, но держалась крепко. Обхватила руками мои плечи, прижалась к спине. Больную ногу я зафиксировал дополнительным бинтом, чтобы не болталась при ходьбе. Шли медленно. Каждые десять минут я останавливался, давал себе отдых. Опускал её на землю, на ствол поваленного дерева, на камень. Она не жаловалась, не торопила. Просто ждала, когда я отдышусь, и мы двигались дальше. Погода держалась хорошая. Солнце пробивалось сквозь кроны, воздух был свежим и прохладным. Тайга стояла тихая, умиротворенная. Словно знала, куда мы идем, и не хотела мешать.
Три километра растянулись на четыре часа. К полудню мы добрались до скального массива. Я обошёл площадку, проверил следы. Копатели не возвращались. Валун у входа стоял на месте.
Слава Богу! Или, как там говорят верующие.
У входа в расщелину я остановился.
— Дальше узко. Придётся ползти. Справитесь?
Евдокия посмотрела на тёмный проём в скале. Кивнула.
— Справлюсь.
Я опустил её на камень у входа. Откатил валун, посветил фонарём внутрь. Расщелина выглядела так же, как вчера. Узкий проход, расширяющийся через несколько метров. Пыль, сырость, запах времени. Помог ей подняться, поддерживая под руки. Она опиралась на здоровую ногу, цеплялась за мои плечи. Так, шаг за шагом, мы протиснулись через расщелину.
В первом зале она остановилась, огляделась. Я видел, как расширились её глаза. Даже пустое помещение с обработанными стенами производило впечатление. Здесь жили люди. Молились, работали, готовили еду. Сто лет назад здесь горели свечи и звучали молитвы.
— Дальше, — сказал я, — там, во втором зале.
Провёл её через проход, поддерживая на каждом шагу. Она хромала, морщилась от боли, но не останавливалась. Луч фонаря скользил по стенам, выхватывал из темноты контуры полок, очертания предметов. Потом мы вошли во второй зал, и она замерла. Я направил фонарь на полки. Иконы блеснули в луче света, потемневшие оклады отразили слабые отблески. Спас нерукотворный смотрел на нас с большой доски, строго и спокойно. Рядом Богородица склонилась над младенцем. Еще три образа, один за другим.
Евдокия опустилась на колени. Я не успел её поддержать, она просто упала, словно ноги отказали. Здоровая нога подогнулась, больная неловко вывернулась в сторону. Но ей было всё равно. Она смотрела на иконы и плакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Губы шевелились, шептали что-то неразборчивое. Молитва, наверное. Я не знаю молитв.
Потом она перекрестилась, медленно, широко. Поклонилась до земли, коснувшись лбом каменного пола. Выпрямилась, снова перекрестилась. И так несколько раз, по какому-то известному ей ритуалу. Я стоял позади, молча. Не мешал. Это был её момент, не мой. Она шла к этому месту пять дней через тайгу. Едва не погибла. Теперь дошла. Пусть делает то, за чем пришла.
Она поднялась с колен с моей помощью. Подошла к полкам, осторожно, благоговейно. Протянула руку, коснулась оклада большой иконы. Провела пальцами по потемневшему металлу.
— Спас нерукотворный, — сказала она тихо. — Семнадцатый век. Может, раньше. Школа не московская, скорее северная. Невьянск или Каргополь.
Я удивился. Не ожидал от нее таких знаний. Она заметила мое удивление, слабо улыбнулась.
— До монастыря я работала медсестрой. Но мой отец был реставратором икон. Я выросла среди этих образов. Он научил меня различать школы и стили.
Перешла к следующей иконе.
— Богородица Одигитрия, путеводительница, покровительница путешествующих. Видите, как она указывает на младенца? Это каноническая поза, очень древняя.
Потом третья икона, четвертая, пятая. Каждую она называла, каждую описывала. Святитель Николай, Сергий Радонежский, Параскева Пятница.
Имена и названия, которые ничего не значили для меня, но для нее были живыми, родными.
— Они ждали сто лет, — сказала она наконец. — Ждали, что кто-нибудь придет и заберет их домой. Теперь дождались.
Повернулась ко мне. Глаза красные от слез, но лицо спокойное, умиротворенное.
— Спасибо, Федор Степанович. Без вас я бы никогда их не нашла. Без вашей карты, без ваших знаний. Это вы вернули их церкви.
Я покачал головой.
— Я просто сделал расчеты. Нашли их вы. Вы и мать Серафима.
Она не стала спорить. Снова повернулась к иконам, прошептала что-то. Последняя молитва, последнее прощание. Потом кивнула.
— Готово.
Мы вышли из пещеры тем же путем. Снаружи было светло, тепло, пахло хвоей и осенними листьями. Обычный сентябрьский день в тайге. Но что-то изменилось. Я не мог объяснить, что именно. Просто чувствовал. Сделал правильно. Сделал то, что нужно было сделать. И где-то далеко, в той части сознания, которая отвечает за глупые иррациональные вещи, мне казалось, что Володя Кравцов одобрил бы.
Обратный путь на кордон занял весь остаток дня и часть ночи. От скита до зимовья я нес Евдокию три часа. Там мы сделали привал. Я накормил ее, напоил горячим чаем, дал обезболивающее. Сам почти не ел, не было аппетита. Только пил воду и смотрел на часы. До кордона оставалось 15 километров, а солнце уже клонилось к закату. Вышли около пяти вечера. Я знал, что не успею засветло, но ждать еще одну ночь не хотел. Евдокии нужен врач, нормальная шина, антибиотики. Моя походная аптечка — это временная мера, не лечение. Первые восемь километров шли относительно легко. Тропа знакомая, набитая, я мог идти почти не глядя под ноги. Евдокия молчала, экономила силы. Только иногда тихо охала, когда я оступался или спотыкался о корень.
Темнота застала нас на полпути. Я включил налобный фонарь, продолжил движение. Идти стало труднее, луч выхватывал только узкую полосу тропы, остальное тонуло во мраке. Несколько раз я сбивался с пути, возвращался, искал ориентиры. К одиннадцати ночи мы вышли к реке. Здесь до кордона оставалось около трёх километров. Я остановился, опустил Евдокию на берег. Сам сел рядом, прислонился спиной к дереву. Ноги гудели, спина болела, в глазах плыли цветные круги от усталости.
— Ещё немного, — сказал я, — скорее себе, чем ей. Час, может, полтора. Дойдём.
Она не ответила. Я повернулся, посмотрел на неё. Глаза закрыты, дыхание ровное. Уснула. Или потеряла сознание от усталости и боли, не разберёшь в темноте. Дал ей отдохнуть 15 минут. Потом осторожно разбудил, поднял, взвалил на спину. Двинулся дальше.
Последние три километра я не помню. Шел на автомате, не думая, не чувствуя. Просто переставлял ноги, одну за другой. Фонарь высвечивал тропу, я шел по ней, как машина по рельсам. Без мыслей, без эмоций, только вперед. Кордон появился внезапно. Я поднял голову и увидел темный силуэт дома на фоне звездного неба. Окна не горели, Тунгус не лаял. Наверное, спал. Дошел до крыльца, опустил Евдокию на ступени. Открыл дверь, зажег лампу. Тунгус вскочил со своего места, бросился ко мне, заскулил, завилял хвостом. Я потрепал его по голове, отстранил. Не до него сейчас. Занёс Евдокию внутрь, уложил на кровать. Она была в полубессознательном состоянии. Глаза открыты, но взгляд мутный, не фокусируется. Температура, скорее всего. Воспаление добралось до неё, несмотря на антибиотики.
Проверил ногу. Отек увеличился, кожа горячая, красная. Плохо. Нужен врач. Срочно. Взял рацию, вызвал кордон соседнего участка. Там дежурил Михалыч, старый егерь, бывший фельдшер. Объяснил ситуацию, попросил передать в райцентр. Нужна санавиация, срочно. Перелом голени с осложнениями. Михалыч обещал связаться немедленно. Сказал, что вертолет вылетит на рассвете, раньше не получится. Я поблагодарил, отключился. До рассвета оставалось 4 часа. Я провел их у постели Евдокии. Менял компрессы на лбу, давал воду, следил за дыханием. Она металась в жару, бормотала что-то бессвязное. Несколько раз называла меня отцом Никодимом, просила прощения за какие-то грехи. Бред, горячка. Я не отвечал, просто держал ее руку. Под утро жар начал спадать. Она открыла глаза, посмотрела на меня осмысленно.
— Мы дошли?
— Дошли. Вертолет скоро прилетит. Все будет хорошо.
Она слабо улыбнулась, закрыла глаза.
Вертолет сел на поляне за кордоном в 7.30 утра. Санавиация из областного центра. Борт с красным крестом. Два врача, носилки, оборудование. Я вышел встречать, показал дорогу к дому. Они работали быстро и профессионально. Осмотрели ногу, поставили капельницу, погрузили Евдокию на носилки. Старший врач, мужчина лет 50, спросил меня:
— Вы родственник?
— Нет, егерь. Нашел ее в тайге, оказал первую помощь.
Он кивнул, записал что-то в планшет.
— Перелом серьёзный, но жизни не угрожает. Довезём до областной больницы, там прооперируют. Через пару месяцев будет ходить.
Я смотрел, как носилки грузят в вертолёт. Евдокия лежала с закрытыми глазами, бледная, измученная. Но живая. Главное – живая. Перед тем, как закрыть дверь, она открыла глаза, нашла меня взглядом. Губы шевельнулись. Я не услышал слов за шумом винтов, но понял. Спасибо. Вертолет поднялся, развернулся, ушел на запад. Я стоял на поляне и смотрел, как он превращается в точку на горизонте. Потом точка исчезла. Все закончилось.
Я вернулся в дом, сел за стол, налил себе чаю. Руки дрожали от усталости. Тунгус подошел, положил голову мне на колено. Я погладил его, почесал за ухом.
— Ну что, пес, приключение было. Теперь отдыхать.
Он вильнул хвостом, словно понял. Три месяца спустя, в начале декабря, выпал первый настоящий снег. Не тот мокрый октябрьский, который тает к полудню, а сухой, морозный, укрывший тайгу белым одеялом. Температура упала до минус 15, я перешёл на зимний режим. Лыжи, валенки, тулуп. В тот день я возвращался с обхода южного участка. Подходя к кордону, увидел у ворот незнакомую машину. Старый УАЗ-буханка, измазанный дорожной грязью. Рядом стояли люди в чёрном. Четыре женщины в монашеских одеяниях. Я узнал её сразу. Евдокия стояла, опираясь на костыли. Похудевшая, бледная, но живая. Улыбалась.
Подошёл, остановился в нескольких шагах. Не знал, что говорить. За три месяца я привык думать о ней, как о чём-то завершённом, оставшемся в прошлом. Вертолёт улетел, история закончилась. А она стояла передо мной, реальная, из плоти и крови. Старшая из женщин, высокая, с властным лицом, шагнула вперёд.
— Фёдор Степанович Лапин? Я матушка Александра, настоятельница Свято-Покровского монастыря. Мы приехали поблагодарить вас.
Я кивнул, пожал протянутую руку. Пригласил всех в дом. Тунгус встретил гостей настороженно, но без агрессии. Обнюхал каждую, успокоился, лёг на своё место у печки. В доме стало тесно. Четыре монахини, я, пёс. Запах ладана и чего-то сладкого, свежей выпечки. Одна из послушниц поставила на стол большую корзину. Каравай хлеба, банка мёда, пакет с просфорами.
Матушка Александра говорила долго. Благодарила за спасение сестры Евдокии, за обнаружение скита, за сохранение реликвий. Рассказала, что через неделю после моего сообщения монастырь организовал экспедицию. Иконы, книги, утварь — всё вывезли, описали, передали в епархиальный музей. Скит признали объектом культурного наследия. Вход законсервировали. Потом она достала из складок рясы небольшой свёрток. Развернула. Икона, размером с ладонь. Николай Чудотворец в серебряном окладе. Старинная работа, но не из скита. Монастырская, намоленная поколениями монахинь.
— Это вам. Святитель Николай, покровитель путешествующих и всех, кто в пути. Пусть хранит вас в тайге.
Я принял икону. Серебро было тёплым, словно его только что держали в руках. Не знал, что сказать. Поблагодарил, наверное. Не помню точно. Потом все вышли, оставив нас с Евдокией вдвоём. Она стояла у окна, опираясь на костыли. Смотрела на заснеженную тайгу.
— Врачи говорят, через полгода смогу ходить без костылей. Хромота останется, но небольшая. Жить можно.
— Хорошо, — сказал я. — Это хорошо.
Она повернулась ко мне.
— Вы спасли мне жизнь, Фёдор Степанович, и помогли вернуть святыни, которые ждали сто лет. Настоятельница благословила молиться за вас каждый день. Я буду приезжать сюда раз в год, если позволите. Поклониться месту своего спасения.
Я кивнул.
— Что тут скажешь?
Она помолчала, а потом добавила тихо:
— Тех двоих нашли, копателей. Полиция задержала их через месяц в соседнем районе. Пытались продать иконы из разоренного кургана. Судили, дали условные сроки. Немного, но хоть что-то.
Я не удивился. Условные сроки — это наша реальность. Главное, что их взяли. Главное, что скит не успели разграбить. Они уехали под вечер. Я стоял на крыльце, смотрел, как УАЗ скрывается за поворотом дороги. Потом вернулся в дом. Икона лежала на столе. Я взял её, повертел в руках. Николай Чудотворец смотрел строго и спокойно, как тот Спас в подземном зале. Повесил икону над дверью. Не знаю зачем. Просто так показалось правильным.
Вечером сидел у печки, пил чай. Тунгус лежал рядом, положив голову мне на ногу. За окном темнело, падал снег. Думал о разном. О Евдокии, которая будет приезжать раз в год. О реликвиях, которые вернулись в церковь через сто лет. О стариках-монахах, умерших в пещере. О матери Серафиме, сохранившей тайну всю жизнь. О Володе Кравцове, который научил меня читать старые карты.
Я не верующий человек. Не стал верующим и после этой истории. Но если есть что-то там, наверху или где-то еще, какая-то сила, которая сводит людей и события в нужное время, в нужном месте, пусть будет. В тайге всякое случается. Монахини падают с обрывов, скиты находятся через сто лет, егеря вспоминают навыки тридцатилетней давности. Может и мне теперь положен какой-нибудь покровитель? Икона висит над дверью. Монастырь присылает на Пасху куличи и просфоры. Сестра Евдокия приезжает каждый сентябрь. Тунгус по-прежнему хромает, но хвостом виляет исправно.
Жизнь продолжается...