Парковка нашлась в десяти минутах от проходной. Выход из кондиционированного салона во влажную городскую жару был похож на выпадение из рая в предбанник геенны огненной. «Не хватает дыма», – думал он, вспоминая десятый год, когда от жары горели торфяники, и город полнился душной гарью, от которой негде было укрыться. Андрей Васильевич тогда много курил. По радио говорили, что полезней курить, чем пассивно вдыхать продукты горения чистыми легкими не приученного к дыму человека. Андрей Васильевич курил по другой причине – расставались со Светой. Пепельница топорщилась окурками, оба прикуривали одну за другой и орали друг на друга на кухне. В комнате сидела притихшая от испуга четырехлетняя Анжела и смотрела на ноутбуке мультфильмы. В затишьях ссоры были слышны радостные возгласы: «Я родился». Это Лунтик, фиолетовый то ли медвежонок, то ли пчела, снова и снова заявлял о своем появлении на свет.
Андрей Васильевич шел от парковки по тротуару и видел, как дрожал над асфальтом горячий воздух. Он чувствовал, к спине и подмышкам прилипла мокрая от пота ткань. «На рубашке останутся разводы, – подумал он, – а еще проект сегодня презентовать». Хотелось домой – на промятый диван, к детективному сериалу, к игре World of tanks. Или хотя бы в прохладный кондиционированный салон автомобиля, где его по дороге на работу и застал звонок:
– НИИ Склифосовского, отделение реанимации. Анжела Андреевна поступила в два часа сорок восемь минут. У нее записка с вашим номером. Лежала под чехлом телефона. Вы ее родственник?
– Это моя дочь. Что с ней? Она жива?
– Передозировка запрещенными препаратами.
– Что? Как это произошло?
– Ей лучше, не волнуйтесь. Через час-два можно забирать.
– Я на работу еду. Позвоните ее матери.
– У нас нет других номеров. Если знаете кого-то из близких…
– Принято. Приеду сам.
В палате было не жарко. Три кровати пустовали. На четвертой сидела девочка-женщина с мучительно знакомым и одновременно чужим лицом. Она подняла голову, и он удивился, что несколько лет взросления могли так изменить человека. Из нежно-детского лицо стало грубовато-отталкивающим, на лбу и вокруг рта проявились жесткие настойчивые морщины. Красные волосы топорщились, как шерсть мокрого зверька. Губы, нос и мочки ушей блестели металлом: кольца, кресты, заклепки. Из больничной бумажной сорочки торчали худые и острые плечи; на левом, вылезая на шею, темнела татуировка какого-то пресмыкающегося.
– Когда это ты сделала татуировку?
Анжела поморщилась, будто от звука его речи у нее заболела голова.
– Какими судьбами, пап? – вяло сказала она.
– Сам не ожидал, что вместо работы придется ехать в реанимацию. Как тебя угораздило?
– Ты не меняешься – такой же заботливый, – губы ее презрительно скривились. – Прости, что напрягла.
– Что произошло-то? – он сел на стул в некотором отдалении, ощущая собственную нестерильность и какую-то робость под неприязненным колючим взглядом дочери.
– А тебе не похер?
– Слушай! – он встал, и от толчка стул, описав спинкой дугу, с громким стуком упал назад. Андрей Васильевич вздрогнул и уже не так резко добавил: – Могу уйти.
– А зачем пришел?
– Анжела, мне кажется, я не заслужил такого обращения.
– Серьезно?
– Я пошел! – он наклонился, поднял стул и громко, чеканно стукнул четырьмя ножками об пол. – Матери твоей позвонить?
Анжела отвернулась к стене.
– Как хочешь, – голос ее стал хриплым.
– У меня нет ее номера.
– У меня тоже.
– Как так?
– Телефон разряжен. Так не помню.
– Ни у кого тут зарядки не нашлось?
– Как-то не до того было. Пыталась выжить.
– Ладно. Я понял, – он пододвинул стул, как бы находя ему более подходящее место. – Пойду куплю тебе зарядку. Какой у тебя телефон?
Анжела упрямо смотрела в стену.
– У тебя там что-то интересное?
– Где?
– На стене.
Анжела громко и протяжно вздохнула, будто приняла тяжелое вынужденное решение:
– Мне в коктейль подсыпали наркоту.
– Когда? Сейчас?
– В клубе. Я потеряла сознание. Очнулась здесь.
– Та-а-ак. Понятно! – он тянул слова, не зная, как реагировать. – Заявление писала?
– Какое заявление – я была в отключке! – она наконец обернулась, и он заметил, что у нее припухли веки, а на щеках проявились неровные красные пятна. «Некрасивая, – невольно подумал он. – Похожа на мать».
– Нужно написать заявление в полицию, – нравоучительно сказал он и сам поморщился от того, как фальшиво звучит.
– Ты реально думаешь, что его поймают?
– Это был твой знакомый?
– Нет! – она тревожно поджала губы. – Не буду я ничего писать.
– Тебя поставят на учет в наркологичке.
– Пофиг!
Анжела сидела, подобравшись, притянув к себе колени и закутавшись в больничное зеленое одеяло, такая нескладная, похожая на птенца с тонкой шеей и бледной синеватой кожей. Она ковыряла длинным ненастоящим ногтем заусенец. Андрей Васильевич заметил, что на всех пальцах кожа вокруг ногтей повреждена, будто она часто и до крови сдирала заусенцы. Вид нездоровых и сухих рук дочери отозвался в нем странным болезненным приливом жара. Захотелось взять ее за руки и держать, не давая оторвать от себя очередной кровавый лоскут. Но он не осмелился – слишком долго между ними не было никакого физического, да и любого другого контакта…
– Тебе надо написать заявление, – мягко, даже заискивающе повторил он. – Ты же не хочешь испортить себе жизнь?
– Портить мне жизнь – твоя привилегия? – она хищно сузила глаза. – Имей в виду, я и сама отлично справляюсь.
– Ладно, – он вдруг почувствовал усталость и отвращение ко всему, но разбираться в неприятных эмоциях не хотелось, и он отстранился, переключился на насущное. – Пойду добывать зарядку, – он обошел вокруг стула, сделал несколько шагов в направлении двери, остановился. – Ты мне не сказала, какой у тебя телефон.
– Хуавей. Микро юсби.
– Понял. Ща!
– Пап!
– А? – он остановился и, держась за ручку двери, смотрел на нее.
***
Лысеющий мужчина с тяжелым, оплывшим лицом, толстой шеей, запертой в загон тесного белого воротничка, тучный и чужой. Чтобы найти в нем хоть что-то родное, надо было вглядеться и, выудив из памяти расплывающееся солнечное ощущение «отца», натянуть его сверху на этого незнакомого человека.
– Почему ты так долго не приезжал ко мне? – она увидела, как в глазах его промелькнул испуг, и тут же появилась пелена непонимания.
– В смысле? – говоря это, он дернул вперед головой и округлил глаза, становясь от этого глуповатым.
– Последний раз я видела тебя на первое сентября в шестом классе. Сколько прошло? Пять лет! Ты не звонил, не писал, не интересовался мной.
– Интересовался, – он держался за ручку двери и топтался на месте.
– Как ты интересовался?
– Соцсети смотрел, пока не закрыла, – вид его будто просил о пощаде. Анжела была безжалостна.
– ВК, что ли?
– Да.
– Я там ничего не выкладываю.
– Несколько фотографий есть, – он шагнул обратно в палату, но шаг был неуверенный, сомневающийся, будто он хотел сбежать.
– Несколько фотографий, – передразнила она ядовито. – Мне с твоего интереса ни горячо, ни холодно.
– Ты спросила, – он собрал складками лоб, и Анжела вспомнила, что он так делает, когда злится, – интересуюсь ли тобой, я сказал, что да, интересуюсь. Что тебе еще надо?
– Сейчас мне уже ничего от тебя не надо, – отрывисто, будто выплевывая слова, сказала Анжела. – А раньше мне нужен был отец! Но он, видите ли, следил за мной в Контакте.
Он тяжело вздохнул и опустился на стул. Анжеле хотелось подойти и ударить его, и бить, бить, пока внутри ее груди не утихнет похожее на крик клокотание. Но из одежды на ней была только бумазейная больничная распашонка, а она стеснялась, что, вставая, случайно распахнет тканевые края и оголит тело. Поэтому она только пристально смотрела, стараясь прожечь его своей яростью.
– Твоя мать не хотела, чтобы мы общались, – сказал он, намеренно не поднимая головы.
– С каких это пор тебя заботит, что хотела моя мать?
Он хмыкнул, покачал головой и посмотрел на Анжелу.
– Я решил не лезть в вашу жизнь после того… После того, как...
– Бросил нас?
– Ушел.
– Почему ты нас бросил?
– Я не любил твою мать.
– Какая трагедия! Прям дарк-романс! Но зачем ты вообще женился?
– Как честный человек… Выдержал, сколько мог, – он сидел, понурив плечи и повесив руки между широко расставленными полными ногами.
– Бедняжечка, – притворно пожалела Анжела. – Меня ты тоже не любил?
– Любил, – он весь подался вперед, задрав плечи.
– Че ты гонишь? Нежеланный ребенок, из-за которого пришлось жениться! С чего бы ты меня любил!?
– Инстинкт, наверно, – он снова понуро опал. – Привязался. Ты так смешно разговаривала. Путала буквы «д» и «б». Говорила: «Пап, бай мне бомик бя куки».
– Афигеть, милота. Нежнятина!
– Ты любила залезать в коридоре вверх по стенам. Упиралась руками и ногами в разные стороны и карабкалась под потолок. Потом сверху прыгала. Пап, я пыгаю! – кричала. Я ловил. Не помнишь?
– Нет.
– А я помню.
– Тебе этого достаточно, чтобы считать себя хорошим отцом? – допрашивала она. – Да вообще хоть каким-нибудь отцом?
– Ты сейчас как твоя мать. Тебе бы додавить человека. Она меня так и выдавила, между прочим.
– Что ты гонишь опять? Ты ее не любил!
– Я хотел с тобой общаться!
– Хотел бы – общался! Сыкло!
– Так, хватит, мне нахрен не уперся такой разговор, – он встал. – Если ты в восемнадцать лет не научилась нормально разговаривать...
– А как с тобой разговаривать? – перебила она.
– Конструктивно, а не сыпать претензиями! Критикуешь – предлагай.
– Хорошо устроился. Ладно, я предложу! Предлагаю мне звонить. Или писать в том же Контакте, – Анжела коротко всхлипнула. – Предлагаю сходить со мной в кафе, в кино, по магазинам! – всхлипнула еще раз. – Предлагаю появляться в моей жизни, чтобы я не чувствовала этого унизительного ощущения, что отец бросил меня! Знал бы ты, как я тебя ненавижу!
– Я… не…
– Но себя я ненавижу еще больше. Жалкое существо. Случайный зародыш, которого не хотели даже родители! – всхлипывания стали частыми. Анжела не заметила, что рыдает, напрягая до боли мышцы лица и шеи.
– Ты мог бы как-нибудь мне показать, что я тебе не безразлична! Но ты предпочел отстраниться, потому что тупо зассал, испугался моей матери. Так ведь?
– Почему?
– Ну так получается! Либо ты меня не любил, либо зассал перед мамой. Выбери вариант.
– У тебя так все просто, как дважды два.
– Ну так объясни!
– Твоя мать… Она меня ненавидит. И тебя настраивала против. Вечно требовала каких-то нереальных денег, шантажировала тобой. Каждая наша встреча оборачивалась битвой. Легче было просто не видеться. И я как-то смирился, привык.
– А я не смирилась. И не привыкла!
– Слушай, ну откуда я знал. Я думал, ты меня ненавидишь. Зачем совать голову в осиное гнездо?
– Я же говорю – сыкло!
– Хватит меня унижать. Я не для того приехал.
– Я на самом деле специально передознулась. Хотела сдохнуть. Хотела тебе отомстить!
– Что?
– Твоя дочь –наркоманка. И ты в этом виноват.
– Так…
***
Андрей Васильевич положил на лоб сухую ладонь и закрыл глаза.
– Не хватало еще этого, – прошептал он еле слышно.
За веками горело, будто он принес с улицы жар, который теперь прятался в нем самом. Он посмотрел на дочь. Она хмурилась, стараясь казаться угрожающей, но выглядела очень жалкой.
– Чего ты хочешь от меня? – устало спросил он.
– Уходи, – по лицу ее поползла одинокая и равнодушная уже ко всему капля влаги.
– Куда я теперь уйду?
– Уходи!
– Зачем ты мне все это сказала? – он встал. – Или ты хочешь, чтобы я тебя полиции сдал? – он прошел несколько шагов по палате. – Для чего ты устроила этот цирк?
– Уходи, я сказала! – она вжалась в спинку кровати.
– У тебя же была какая-то цель, – он развел руки, его большие ладони будто держали воздух. – Ты говоришь, что передознулась специально. Зачем? Наказать меня? Глупый способ. Если я, по-твоему, тебя не люблю, то какое мне дело до твоих передозов?
– Вали! Вали! Вали! – она закрыла уши и спряталась лицом в закутанные одеялом колени.
– Дочь – наркоманка! Замечательно. Просто великолепно. Только пойми – это твоя жизнь. Мне до нее дела нет.
– Ааааааааа! Аааааааа! Ааааааааа! – она кричала, выдвинув вперед голову и вытянув тонкую шею.
–Зачем? – он встал рядом с кроватью и хотел что-то сделать, чтобы она замолчала, но только вытянул перед собой руки. – Да не ори, будто тебя режут. Сейчас сбегутся все.
– Я просто! Искала! Любви! – она выкрикнула это, задрав к нему голову, будто к какому-то жуткому божеству, которому долго, до отчаяния молилась, но теперь разуверилась.
Воцарилась тишина, хотя стены еще безмолвно звенели от крика. В больничном коридоре заплакал ребенок – жалостливо, безнадежно, как смирившийся с горем человек.
– Нашла?
– Что?
– Любовь?
– Нет. Не знаю.
– Ладно, дочь. Я все понял: буду тебе звонить, будем встречаться, если ты, конечно, не сторчишься совсем. Сейчас мне надо идти. Хочешь, могу вызвать тебе такси.
– Пап?
– Что?
Она посмотрела на него огромными, расширенными глазами, точно такими же как в детстве, когда кричала: «Пап, я пыгаю!», а потом прыгала из-под потолка ему в руки.
– Пап, – она комкала тонкими пальцами одеяло перед собой. – Можешь мне денег дать на аборт?
– Что? – колени его вдруг ослабли, и Андрей Васильевич сел. – Да елы-палы! Много у тебя еще сюрпризов?
Анжела неопределенно пожала плечами.
– Врешь? – спросил он.
Медленно, будто голова плохо крепилась к шее, она покачала ею.
– А отец?
– Что отец?
– Отец ребенка?
– Бросил.
– Почему?
– Откуда я знаю, почему мужики бросают женщин с детьми.
– Ясно. Опять я виноват.
– Не знаю, кто виноват. Я не могу родить этого ребенка.
– Боишься, что родится… отсталый?
– Боюсь, что буду, как мать, ненавидеть его всю жизнь.
– Ребенка или отца?
– Обоих.
– Не говори ерунды. Ребенок… Это… это… изменит твою жизнь.
– Да, да, рассказывай. Твою жизнь ребенок изменил. Только, кажется, в хреновую сторону.
– Опять?
– Так ты поможешь мне?
Андрей Васильевич тяжело и протяжно вздохнул, не зная, что ответить. Он попытался представить себе этого ребенка, и в носу защипало похожее на собирающийся чих ощущение.
– Получается, внук? – как-то ошарашено спросил он самого себя.
– Или внучка, – сказала Анжела.
– Может, родишь?
– Еще одно брошенное существо?
– Почему брошенное?
– Знаешь как для девочки важна фигура отца? Я в одной статье читала. Для нее это первый мужчина, который ее любит. Если его нет, она всю жизнь будет чувствовать себя нелюбимой. Даже если кто-то захочет ее полюбить, она не сумеет принять это. Я почему-то уверена, что тут, – она показала на живот, – девочка. Где я возьму для нее фигуру отца?
– А фигура деда не подойдет?
Она задумалась.
Анжела думала о том, о чем тревожно и беспрестанно размышляла в последние несколько дней. С тех пор, как она узнала про беременность, она не переставая взвешивала внутри себя надежды и страхи. Страхи перевешивали. Вот и сейчас она не сразу заметила, что он встал, поднял руки и крутится на месте.
– У меня внушительная фигура. Думаю, подойду.
– Что? – она не поняла.
– Смотри, говорю. Смогу я заменить фигуру отца? – Андрей Васильевич, – вернее, ее отец – улыбался, и улыбка его как-то связывала Анжелу с тем светлым радостным пятном, которое осталось в воспоминаниях детства. «Дебильная улыбочка», – подумала она и тоже улыбнулась.
– Тебе бы сбросить килограммов двадцать, – сказала она.
– Давай! Условие! Я сброшу, а ты наберешь.
– Ты про беременность? – Анжела скривилась.
– Мама твоя будет рада.
– Ага! Из дома выгонит.
–Если что, ко мне придешь. Придумаем что-то.
– Ты серьезно?
– Вполне. Одно плохо – ты наркоту жрешь…
– Да не употребляю я! Обманула.
– А как же передоз?
– Выпила горсть таблеток…
– Каких?
– Какими Мерлин Монро и Лиля Брик травились.
– Мммм, романтика. Так ты не наркоманка?
– Скучная суицидница. Извини, если разочаровала тебя.
– Ну ты дурында! Иди сюда! – он подошел, наклонился и неуклюже обнял.
Анжела замерла. Даже перестала дышать. Забытое, непривычное ощущение отцовских объятий ошеломило ее. Она сжалась, как перепуганный кролик. Но когда он ее отпустил, ей захотелось поймать его руки.
Андрей Васильевич выпрямился, кашлянул и, пряча неловкость, отвернулся к окну.
– Ладно. Что мы делаем? Ищем зарядку?
– Пап. Можешь отвезти меня домой?
Андрей Васильевич вспомнил начальника, энергичного, взведенного кофеином человека, который вряд ли его отпустит, ведь на час запланировано совещание и презентация проекта.
– Уволит или бонусов лишит, – подумал он вслух.
– Что?
– Конечно, отвезу. Где твоя одежда?
– Надо у медсестры спросить.
– Тут-тук! – в палату зашел мужчина с узким, нездоровым лицом. На синей рубашке в районе подмышек темнели пятна. – Здравия желаю! Капитан Ершов, отдел по контролю за оборотом наркотиков. Анжела Андреевна?
Мужчина прошел в палату без стеснения, как к себе домой. В руках он держал новенький пластиковый планшет с пришпиленным к нему документом.
– Родственник? – обратился Капитан Ершов к Андрею Васильевичу.
– Отец.
– Подождите за дверью.
– Да, хорошо. Конечно, – Андрей Васильевич засуетился, сделал несколько шагов на месте. – Анжел, пойду выясню у медсестры про одежду.
Уходя, Андрей Васильевич слышал казенные, равнодушные, как московская духота, слова капитана:
– … результаты токсикологической экспертизы. … протокол… по месту прописки…
Андрей Васильевич шел по белому пустынному коридору между бледно-синих закрытых дверей к посту медсестры и постепенно приходил в себя. Капитан полиции в штатском, нестыковки в объяснениях Анжелы, двойная ложь: сперва, что подсыпали, потом, что наркоманка… Может и история с ребенком – обман. Обманула же его когда-то мать Анжелы, сказав, что не забеременеет. Женщины вообще лгут, верить им нельзя. Обманывают начиная с Евы. Вот и теперь его втягивают в какую-то мутную игру с непонятным смыслом. Уйти, пока не поздно, пока не оказался стреноженным, загнанным в стойло старым мерином, дураком, над которым потешаются бывшая жена и дочь.
Анжела сидела одна в палате. Сотрудник полиции, она не запомнила его имени и фамилии, ушел. Кажется, он не поверил в то, что она наглоталась таблеток мамы. «Поставят на учет в наркологичку, заставят ходить к психиатру, – думала она. – Ладно, какая разница. Важно – смогу ли я теперь, после всего, родить нормального ребенка. Матери лучше не говорить, она и так вся на нервах. Отец поможет, он обещал».
Она вспомнила его глуповатое радостное лицо, с которым он крутился, показывая фигуру, и улыбнулась. Он должен был уже прийти. «Может, не нашел медсестру? Или куда-то делась моя одежда. А вдруг он ушел? Сбежал, как сбегал раньше? Не может быть. Жду…»
В дверь постучали, появилась лысеющая крупная голова Андрея Васильевича.
– Ну что ты тут, куксишься? – он вошел в палату с большим пакетом в руках. – Выписку тебе оформили. Одевайся. Хотя, нет, погоди, – он достал из пакета розовый тюбик и коробку с пластырями. – Дай руки.
Она протянула. Он выдавил на каждое запястье по капле перламутрового крема.
– Хороший крем, мне коллега советовала. У меня тоже вечно кожа на руках сохнет. Размазала? Молодец. Палец дай. Да, да, вот этот, окровавленный. Перекисью хорошо бы обработать. Но это же реанимация, откуда здесь перекись, – он хохотнул. – Давай пока так, – и, стараясь сделать это аккуратно, обмотал кончик указательного пальца на правой руке Анжелы нежно-голубой полоской пластыря.
14.10.2025