Случилось это, конечно, очень давно. Двадцать веков назад, в Древнем Риме. Жил такой римский император по фамилии Клавдий. Не из самых, прямо скажем, любимых римлянами. И тому имелись основания.
Был он, во-первых, заикой. И хромал на одну ногу. И ещё, надо сказать, имел неприятную привычку трясти головой по болезни.
А во-вторых, был он, как ни странно, учёный. Написал, говорят, целых двадцать книг об этрусках и ещё восемь о Карфагене. Однако такая учёность императора римлянам была, прямо скажем, без надобности.
При Тиберии и Калигуле он жил себе тихо. Участвовал в семейных торжествах. Над ним посмеивались. И всерьёз его, прямо скажем, мало кто принимал. Что и понятно: человек был, как нынче бы сказали, нескладный.
Однако в сорок первом году от Рождества Христова случилось с ним удивительное событие. Тогдашнего императора Калигулу преторианцы погубили. А этого Клавдия, как рассказывает Светоний, нашли во дворце за занавеской, куда он, со страху, забился.
Преторианцы его, значит, выволокли наружу. Хотели поначалу зарезать. Однако передумали и провозгласили императором. На случайной, как говорится, основе.
Так этот заика и сделался, уважаемый читатель, повелителем всего цивилизованного мира.
Женился он за свою жизнь, между прочим, четыре раза. Первые две жены — пропустим, развёлся быстро. Третья называлась Мессалиной и особа была известная своими, как говорится, похождениями. Её в конце концов казнили. А четвёртой стала Агриппина, племянница ему родная.
Брак между дядей и племянницей — дело, прямо скажем, для римлян сомнительное. Однако сенат, после консультаций, разрешил. Чего не бывает в государственных интересах.
Эта Агриппина, надо сказать, особа была крайне практичная — не то что покойная Мессалина. У ней имелся сын от первого брака, одиннадцатилетний мальчик по имени Нерон. Очень способный, как ей казалось, юноша.
И вот эта Агриппина начала действовать. Сперва уговорила Клавдия Нерона усыновить. Уговорила, между прочим, без особого труда. А затем приступила к более серьёзным комбинациям.
Дело было в том, что у Клавдия имелся свой собственный родной сын от покойной Мессалины. Звали Британник. Тринадцати лет от роду. И мальчик, надо сказать, подрастал. И Клавдий, что особенно беспокоило Агриппину, к нему стал благоволить.
— Какой, говорил, способный отрок! Какие, говорил, у него способности к латыни!
Что Агриппину, как вы понимаете, не устраивало.
И тут Агриппина, уважаемый читатель, решила вопрос радикально.
Имелась в Риме такая особа по имени Локуста. Профессия у этой Локусты была, прямо скажем, необычная. Готовила она яды на заказ. И как раз в то время сидела в тюрьме за прежние, видать, заслуги.
Агриппина её оттуда вытащила и поручила работу. Локуста, со своей стороны, к делу отнеслась добросовестно и приготовила яд особенный. Такой, чтобы не сразу.
Двенадцатого октября пятьдесят четвёртого года устроили во дворце пиршество. Гостей собралось много, и Клавдий, как всегда, сидел во главе стола.
Кушанья ему подавал евнух Галот. Это был, скажем так, дегустатор. Должность древнеримская. Заключалась в том, чтобы пробовать всё, что подаётся императору, на предмет нехороших примесей. Однако этот Галот, как выяснилось позже, тоже состоял в заговоре.
И вот Галот подаёт Клавдию любимое его блюдо: белые грибы. Клавдий, как пишет Светоний, грибы обожал и считал их, прямо скажем, лучшим из всех кушаний.
Поел он. Не сразу его, между прочим, и пробрало. Сначала ничего, потом заснул, а ночью ему стало совсем плохо.
Тогда, как пишет Тацит, к нему пришёл придворный врач Ксенофонт. Не лечить, друзья, а наоборот, добивать. Сунул он Клавдию в горло перо, будто бы помочь ему вырвать, как тогда полагалось. А перо, между прочим, было смазано тем же самым ядом.
Так и помер император. На своих собственных грибах.
Тринадцатого октября утром он был уже готов. Однако Агриппина, особа предусмотрительная, объявлять об этом не спешила. Дождалась, по совету астрологов, благоприятного часа. И только тогда послала гонцов к преторианцам с известием. А Нерона в тот же день вынесли в преторианский лагерь и провозгласили императором — шестнадцати лет от роду.
Так у Агриппины всё, прямо скажем, и вышло, как задумала.
А впрочем, уважаемый читатель, и в наши времена бывают похожие случаи. Только без преторианцев и без Локусты. Декорации, видать, переменились, а коварство — оно вечное.
Жил в одном доме на улице Тверской такой Иван Поликарпыч, пенсионер шестидесяти семи лет. Имел квартиру трёхкомнатную, доставшуюся ему ещё от родителей. И была у него молодая жена Зинаида — сорока двух лет, то есть на двадцать пять лет, прямо скажем, помладше.
У Поликарпыча, как и у Клавдия, имелся сын от первого брака. Серёжа. Непутёвый, надо сказать, парень. Выпивал, шатался без работы и отца беспокоил. А у Зинаиды был свой сын: Олег, инженер, серьёзный молодой человек.
И вот Поликарпыч однажды и говорит за обедом:
— А ведь надо бы, Зинуша, насчёт квартиры распорядиться. Серёжке перепишу — он хоть и непутёвый, а всё ж родная кровь.
Зинаида ему ничего не возразила, только покивала. А на следующий день, как нарочно, сварила борщ с грибами. Свежими, дескать. Знакомая, говорит, из лесу привезла.
Поликарпыч борщ съел. Похвалил. Грибы оказались, говорит, шибко вкусные.
А через два дня помер.
Скорая помощь приезжала, доктора, как водится, разводили руками. Возраст, говорят. Сердце. Бывает.
Завещание, между прочим, оказалось переписано. Только не на Серёжу, а на Олега, инженера. Когда и как это случилось — никто, уважаемый читатель, не разобрался. Подпись имеется, свидетели тоже.
И Олег через положенное время в трёхкомнатную и въехал. А Серёжа, как вы понимаете, остался ни с чем.
Вот так, уважаемый читатель, оно и бывает. Что в первом веке нашей эры, что в нашем с вами двадцать первом. Меняются, прямо скажем, только декорации.
Раньше преторианцы на форуме. Теперь нотариус на улице Тверской. Раньше Локуста с пузырьком. Теперь знакомая с корзинкой из лесу.
А блюдо, между прочим, и вовсе одно и то же. Грибы.