Я понятия не имела, что я - бунтарка, пока однажды не открыла свой чересчур честный рот и не ляпнула: «Слушайте, а нас вообще кто-нибудь спрашивал, хотим ли мы вообще быть?»
Никогда не забуду их лица. Мы с двумя друзьями сидели в баре, наслаждались теплым весенним вечером, и тут я возьми да и ляпни... вот это.
Зачем я посчитала этот вопрос уместным - загадка века. Наверное, была слишком молода и глупа. Но я никогда не забуду их округлившиеся глаза, чистейший шок на лицах и вкус просекко, которое внезапно показалось слишком сухим и колючим на языке.
Я даже помню, во что один из них был одет - ярко-розовый вязаный свитер оверсайз, явно слишком теплый для такой погоды и совершенно нелепый.
Хотя, конечно, не такой нелепый, как мой вопрос. Судя по их мимике, я только что озвучила самую абсурдную мысль во Вселенной.
Больше я этот вопрос не задавала. Ни за ужином, ни на сессиях у психотерапевта, ни в приличной компании. Люди о таком не спрашивают. Большинство даже не задумывается. Мы всю жизнь танцуем вокруг этой темы, забивая тишину работой, суетой, планами и собственными детьми - которых, к слову, тоже никто не спрашивал, хотят ли они рождаться.
Так что, вас кто-нибудь спрашивал, хотите ли вы быть здесь?
Очевидный ответ - нет. Меня тоже никто не спрашивал. Да и не мог.
И все же мы делаем вид, будто этот контракт абсолютно нормален. Как будто появиться в жизни, которую ты не выбирал, в теле, которое тебе не предлагали, и в мире, где твое мнение никого не волнует - это в порядке вещей. Нормально, ага. Уж точно не повод для светской беседы за ужином.
Я сейчас не пытаюсь доказать, что жизнь не стоит того, чтобы ее жить. Вовсе нет. Я верю, что жизнь может быть совершенно потрясающей. Я просто намекаю на то, что в нашем обществе ввели негласный запрет на сам вопрос: а стоило ли вообще все это начинать?
Помните концепт, вокруг которого годами ходил Хайдеггер - «заброшенность»? Звучит странно, а немецкий оригинал вообще нормально не переводится, так что я даже пытаться не буду. Назовем это заброшенностью, идет?
Суть в том, что нас просто зашвырнули в бытие, как вещь в комнату, и закрыли дверь. На, держи культуру, вот тебе язык, вот семья, а вот вагон чужих ожиданий, как должна выглядеть твоя жизнь. Разбирайся.
Условия сделки мы не обсуждали. Мы просто прибыли на место, и теперь тратим остаток дней на то, чтобы хоть как-то осмыслить ситуацию, в которую влипли не по своей воле. Причем выйти из нее без громкого общественного скандала не получится.
Для людей, которые говорят об этом слишком громко, у нас есть специальные ярлыки. Мы называем их депрессивными. Или неблагодарными. Или выскочками. Но почему-то никто не называет их просто честными.
Об этом прекрасно знал Петер Цапффе - норвежский философ, о котором почему-то незаслуженно мало говорят. Он потратил десятилетия на эту проблему и в итоге пришел к выводам, за которыми большинство людей следовать побоялись.
Он утверждал, что человечество - это своего рода эволюционная ошибка. Не в плане самобичевания, а чисто конструктивно. Наш мозг развил слишком много осознанности, и это вышло нам боком. Любое другое животное просто живет внутри своего опыта. А мы умудряемся выйти за его рамки, наблюдать за собой со стороны, анализировать и до ужаса бояться финала.
Мы знаем, что умрем. Знаем, что все, кого мы любим, тоже умрут. Мы таскаем это знание с собой каждый божий день, и нам приходится искать способы, чтобы оно не сожрало нас целиком. Большинство справляется с этим очень просто - забивая свои дни делами до потери пульса.
В том же духе мыслит и Дэвид Бенатар, написавший книгу «Лучше никогда не быть» - пожалуй, с самым неуютным названием в истории книгоиздания.
Его главный аргумент строится на так называемой асимметрии. Боль - это плохо. Удовольствие - хорошо. Но отсутствие боли - это благо, даже если нет никого, кто мог бы этому благополучию порадоваться. В то время как отсутствие удовольствия - это вовсе не плохо, если нет никого, кто мог бы по нему скучать. Из этой логики следует, что вообще не рождаться - вариант получше. Нельзя скучать по тому, чего у тебя никогда не было, зато и страдать от того, к чему тебя не готовили, тоже не придется.
Большинство людей, услышав это, тут же отвергают эту мысль, и это само по себе любопытно. Мы отвергаем ее не потому, что хорошенько ее обдумали. Это чистый рефлекс, ведь кажется, будто мы предаем что-то важное. Жизнь? Родителей? Самих себя?
У этой реакции тоже есть научное название - теория управления страхом смерти. Если на пальцах: огромная часть человеческой культуры создана исключительно для того, чтобы мы лишний раз не думали о конечности бытия.
Наши памятники, великое наследие, религии, дети, карьера. Все это - хитроумная система, помогающая справляться с ужасом от осознания своей смертности. Мы не смотрим в бездну. Мы просто строим вокруг нее очень высокие стены, чтобы не портить себе вид.
Каждый раз, когда кто-то пафосно рассуждает о своем «наследии», моя первая мысль: «Да ладно тебе, просто смирись, что мы все когда-нибудь исчезнем».
Ну и, конечно, классика жанра: «Жизнь - это дар». А раз это подарок, то любая жалоба на него автоматически приравнивается к черной неблагодарности.
Эта идея держит на себе тонны нашей культуры. Она зашита в религии, в том, как мы воспитываем детей, и уж точно в том, что мы советуем людям в депрессии. Выше нос! Будь благодарен! Посмотри, сколько у тебя всего есть!
Доля правды тут есть. Когда ты искренне благодарен, ты действительно счастлив. Благодарность - это чистейшая форма счастья.
Но сама подача хромает. Нельзя согласиться на подарок, о котором ты ни сном ни духом. Если бы кто-то вручил вам ключи от дома, а потом мило добавил, что теперь вы торчите банку тридцать лет ипотеки, обязаны делать ремонт, платить налоги, а сам дом рано или поздно все равно рухнет, вы вряд ли назвали бы это подарком. Вы бы назвали это ситуацией, в которую вас втянули.
Шопенгауэр, который весельчаком не был, но мыслил удивительно точно, говорил: если бы люди заводили детей из чистой логики, а не под влиянием слепого инстинкта, человечество тихонько прекратило бы свое существование.
И не потому, что в жизни нет красоты. Она бывает невероятно прекрасной. Просто трезвый расчет, очищенный от гормонов, давления общества и романтического тумана, привел бы к совсем иным выводам.
И в этом кроется самый душераздирающий парадокс. Родители создают детей из любви. Настоящей, огромной любви. Но делая это, они обрекают ребенка на полный пакет «услуг»: потери, страхи, горе, старость и вечное замешательство от того, что ты - мыслящее существо в абсолютно равнодушной Вселенной.
Любовь реальна. Но и приговор тоже вполне реален.
Мой любимый философ всех времен Эмиль Чоран без лишних сантиментов называл рождение катастрофой. И мне дико нравится, как уверенно он это делал.
Так и вижу его в маленькой парижской квартирке в Латинском квартале: сидит со своим сморщенным лицом и презрительно фыркает на саму идею бытия.
Мужик дожил до 84 лет, и на поздних фото он выглядит в точности как человек, который всю жизнь монументально презирал абсолютно всё вокруг.
Он относился к рождению так, как вы отнеслись бы к любому незваному гостю, который бесцеремонно ввалился в ваш дом и перевернул всю жизнь вверх дном.
Вдобавок к этому мы рождаемся призывниками экономической системы, которую не мы придумывали. Ты только успел оглядеться, а через пару лет выясняется, что большую часть своей сознательной жизни тебе придется что-то производить, чтобы обменять это на ресурсы для поддержания жизнедеятельности организма.
Тело, которое ты не заказывал, работает на потребностях, которые ты себе не скачивал, внутри системы, которую ты не строил. И если вся эта схема кажется вам утомительной или бредовой, не переживайте - целая индустрия готова помочь вам с этим «справиться». Как мило с их стороны. Просто душки, правда?
Все это я говорю не ради того, чтобы вогнать вас в тоску. Это просто призыв к честности.
Склонность к оптимизму - штука реальная. Наш мозг эволюционно запрограммирован помнить хорошее ярче, чем плохое, верить, что завтра будет лучше, чем вчера, и сглаживать острые углы реальности, чтобы мы просто продолжали идти вперед.
Это наш главный механизм выживания. Но механизмы выживания и истина - далеко не одно и то же.
Что изменится, если мы просто признаем это? Скажем вслух, что жить - это вообще-то тяжело. Что условия контракта нам никто заранее не объяснил. Что проблема отсутствия нашего согласия вполне реальна и от нее немного не по себе.
Что иногда то, что все принимают за депрессию, на самом деле - трезвый и ясный взгляд на ситуацию, которая именно такой реакции и заслуживает.
Возможно, тогда мы стали бы мягче относиться друг к другу. К тем, кто из последних сил пытается не сломаться. И к самим себе - в те дни, когда груз осознанности, смертности и неопределенности становится слишком тяжелым, чтобы нести его с красивой улыбкой.
Возможно, мы перестали бы требовать от каждого показушной благодарности за сделку, на которую никто не подписывался.
Мы не просили нас рожать. Но большинство из нас все равно чертовски стараются выжать из этого максимум. И это немало. Пожалуй, в этом и заключается самый настоящий героизм.