📖 Глава 3: "Женщины, торт и спасение Оли".
В четверг Лара проснулась с ощущением, что совершила какую-то глупость. Причём взрослую, серьёзную глупость.
Такую, за которую в двадцать лет можно было выйти замуж, а после пятидесяти - поехать спасать незнакомую женщину.
Она лежала и смотрела в потолок. Потом перевернулась на бок. Потом обратно. Потом взяла телефон. В чате с Ариной было тихо. Последнее сообщение: "Мам, спасибо за мультиварку, очень удобная вещь". Пару красных сердечек. И всё.
Лара несколько секунд смотрела на эти сердечки. Странная всё-таки вещь - материнство. Ты можешь ночами не спать, тащить человека через болезни, подростковый возраст, репетиторов и первые истерики, а потом твоё присутствие постепенно сжимается до мультиварки и сердечек в сообщении.
И вроде никто не виноват. А больно всё равно. На кухне закипал чайник. За окном было серое утро - то ли близилась осень, то ли это просто возраст.
Лариса открыла шкаф. И вдруг зависла .В чём вообще ездят спасать чужих женщин? Не в платье же. Она перебрала вещи. Свитер показался слишком домашним. Рубашка - слишком деловой. Чёрное - слишком траурным.
В итоге надела джинсы и тёмный кардиган. В этом можно было и на работу и спасать незнакомую женщину. И всё равно чувствовала себя человеком, который случайно записался не в ту жизнь.
Днём Лару добавили в общий чат клуба. Она посмотрела участников - Оли почему-то там не было. Наверное, удалилась, раз на связь даже не выходит.
Тамара написала адрес за полчаса до встречи. А потом добавила: "И кто-нибудь купите нормальный чай. У Оли опять пакетированная пыль".
Лара даже улыбнулась. А потом поймала себя на том, что улыбается телефону. Господи... Что с ней вообще происходит?
Вечером, у подъезда Оли уже стояли женщины из клуба. Света курила, несмотря на то что все вокруг просили её бросить уже лет десять. Нина держала два пакета с продуктами и торт. Женщина в очках - её звали Ирина - возмущалась погодой:
- Почему после пятидесяти всё время мёрзнут ноги? Это какая-то государственная программа?
- Потому что организм понимает: весёлого уже ничего не будет, - невозмутимо ответила Света.
- Света, ты даже пельмени варишь с депрессией.
- Зато вкусно.
Лара подошла ближе. И почему-то вдруг занервничала. Как в новой школе. Тамара сразу заметила её:
- О, Лариса пришла. Отлично. Если что - выламывать дверь будешь ты. У тебя лицо интеллигентное, тебе полиция поверит.
- Спасибо... наверное, - растерянно сказала Лара.
Женщины засмеялись. И напряжение чуть отпустило.
Подъезд у Оли оказался старым. С запахом кошек, пыли и чужих супов. Лара почему-то сразу вспомнила своё детство. Такие подъезды были у всех: одинаковые батареи, одинаковые почтовые ящики, одинаковая жизнь, в которой женщины всё время что-то тащили. Детей, пакеты, мужей, себя...
На четвёртый этаж поднимались тяжело.
- Я после развода набрала семь килограммов, - пыхтела Света. - Потому что нельзя плакать и худеть одновременно. Это миф.
- А я наоборот похудела, - сказала Ирина.
- От нервов?
- Нет. Денег не было.
У двери Тамара остановилась и позвонила. Тишина. Позвонила ещё раз. Потом постучала.
- Оля! Открывай! Мы знаем, что ты дома!
Из-за двери - ничего. Лариса вдруг почувствовала странную тревогу. Настоящую. Не театральную. А взрослую, тихую тревогу, когда ты понимаешь: человек может лежать один в квартире, и никто об этом даже не узнает.
Нина вдруг приложила ухо к двери:
- Телевизор работает.
- Значит жива, - спокойно сказала Света. - Уже хорошо.
- Света!
- А что? Мы в нашем возрасте начинаем радоваться очень базовым вещам.
Тамара снова постучала. Сильнее.
- Ольга! Если ты не откроешь, Света вызовет МЧС! А она очень этого хочет!
- Потому что мне скучно! - крикнула Света.
За дверью послышалось какое-то движение. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась буквально на цепочку. Лара увидела сначала глаз. Потом кусок лица. Потом тихий, измученный голос:
- Господи... ну чего вы опять пришли...
И вот тут у Ларисы внутри что-то сжалось. Потому что она вдруг очень ясно поняла: Оля не рада не потому, что ей всё равно. А потому что когда человек долго тонет - ему становится стыдно, что его видят таким.
Оля всё-таки открыла дверь. Квартира была тёмной. Шторы закрыты. Воздух тяжёлый. На сушилке висело бельё. На столе - кружка с засохшим чаем. На диване - плед. Обычная квартира обычной женщины.
И от этого почему-то становилось особенно страшно. Не было никакой "трагедии". Просто жизнь медленно выключила человека.
- Так, - деловито сказала Тамара. - Нина, ставь чайник. Света, открой шторы. Оля - быстро в душ... Где у тебя шкаф с твоей одеждой?
Лара стояла посреди комнаты, не зная куда себя деть. Оля выглядела плохо. Нет, не ужасно. Не как в фильмах про депрессию. А как выглядят женщины, которые слишком долго были одни.
Немытые волосы собраны кое-как. Старая футболка. Усталое лицо. И глаза. Самое страшное - глаза. Пустые не от глупости. От отсутствия ожиданий.
- А это кто? - вдруг спросила Оля, заметив Ларису.
Все обернулись. Лара даже растерялась.
- Я... Лариса.
- Новенькая, - пояснила Света. - Свежеразведённая.
- Света! - Тамара строго посмотрела на неё.
И тут неожиданно хмыкнула сама Оля. Очень тихо. Но хмыкнула:
- Шкаф в спальне.
Нина уже суетилась на кухне, когда Ольга вышла из душа с полотенцем на голове.
- Олечка, я котлеты привезла.
- Зачем?..
- Потому что человек не может жить на чае и печенье. Это даже звучит грустно.
- Я не голодная.
- Все депрессивные люди говорят, что не голодные. Потом ночью едят сыр руками у холодильника.
Лара вдруг снова почувствовала это странное ощущение: тепло, шум, жизнь. Неловкую, громкую, местами раздражающую - но жизнь.
Женщины двигались по квартире так естественно, будто делали это уже много лет. Каждая что-то убирала, внося свою лепту. Будто одиночество одной женщины давно перестало быть только её личным делом.
Оля медленно села на диван. Света плюхнулась рядом:
- Ну что, рассказывай. Ты чего опять себя хоронишь?
- Я не хороню...
- Оль, мы все тут взрослые женщины. Мы знаем это лицо. Это лицо человека, который третий день смотрит в стену и думает, что жизнь закончилась.
Оля отвела взгляд. И вдруг тихо сказала:
- А если закончилась?
В квартире стало тихо. Даже Света ничего не ответила. Лариса смотрела на Олю и вдруг почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое. Потому что она сама последние месяцы боялась этого вопроса. Не вслух. Про себя.
А если правда всё? Если дальше уже только: таблетки, поликлиники, чужие дети, редкие звонки, сериалы вечерами и медленное исчезновение? Кто вообще придумал, что после пятидесяти женщина должна уметь жить заново? И главное - зачем?
Оля сидела, опустив глаза. В кухне шумел чайник. За окном кто-то сигналил, лаяла собака, где-то сверху двигали мебель - обычная жизнь продолжалась с отвратительным равнодушием.
А в комнате повис вопрос: "А если правда всё?". И самое страшное было в том, что никто не знал ответа. Не было у этих женщин никакой великой мудрости. Никто из них не прошёл "путь принятия". Никто не просыпался по утрам с мыслью: "Как прекрасно быть зрелой женщиной". Скорее наоборот. Иногда Ларе казалось, что после пятидесяти организм каждое утро проводит перекличку проблем.
Первой заговорила Света. Тихо. Даже неожиданно тихо для себя.
- Я после развода полгода спала в зале с включённым телевизором.
Оля подняла глаза.
- Зачем?
Света пожала плечами.
- Потому что если выключить звук, было слышно, что я одна.
В комнате стало ещё тише. Нина медленно поставила чашки на стол. Ирина сняла очки и устало потёрла переносицу. А Лариса почувствовала, как внутри что-то болезненно дёрнулось. Потому что она тоже иногда включала телевизор просто "для людей". Не смотреть. Чтобы дома кто-то разговаривал.
- Я после развода начала разговаривать с чайником, - вдруг призналась Нина. - Реально. Ставлю его и говорю: "Ну давай, родной, только ты у меня и остался".
- А я с колонкой, - спокойно сказала Ирина. - Просила Алису желать мне спокойной ночи.
Света фыркнула:
- Господи, девочки... Мы как будто не клуб бывших жён, а филиал психиатрии.
И тут неожиданно засмеялась Оля. Сначала тихо. Потом громче. С каким-то надломом, почти до слёз.
- Да, уж... - выдохнула она. - Какие же мы всё-таки несчастные...
- Не несчастные, - возразила Тамара, открывая окно. - Просто долго жили не для себя.
Она сказала это спокойно. Без пафоса. Как факт. И почему-то именно от этого у Ларисы внутри стало особенно больно. Потому что она вдруг начала перебирать свою жизнь, все эти годы: работа, муж, ребёнок, ипотека, родители, покупки, готовка и бесконечное "потом". И где там вообще была она сама?
Лариса даже не сразу поняла, что Света обращается к ней.
- А ты чего молчишь?
- Я?
- Ну не я же. Я тут главная по крикам.
Женщины тихо засмеялись. Лара смутилась. Она не любила говорить о себе. Точнее - разучилась.
- Не знаю, - честно сказала она. - Мне кажется... я просто устала.
- От чего? - спросила Оля.
И вопрос оказался неожиданно сложным. Потому что правда - от чего? От бывшего мужа? От одиночества? От возраста? От того, что дочь больше не нуждается в ней так, как раньше? Или от того, что всю жизнь она старалась быть хорошей для всех, а в итоге даже сама себе стала какой-то неудобной?
Лариса нервно усмехнулась.
- Если честно... я даже не заметила, как исчезла из собственной жизни.
И вот после этой фразы в комнате вдруг стало очень тихо. По-настоящему. Даже Света не пошутила.
Оля медленно подняла на неё глаза. И Лара вдруг увидела в них то самое страшное узнавание, которое бывает только у взрослых женщин. Когда человек понимает: "Она сейчас сказала про меня".
Нина первая нарушила тишину:
- Так. Всё. Я разогреваю котлеты.
- Нина, у тебя любое эмоциональное потрясение лечится едой, - простонала Света.
- Конечно. А чем ещё?
Женщины снова засмеялись. И этот смех вдруг оказался каким-то очень живым. Не весёлым даже. Скорее - спасательный. Будто каждая из них смеялась, чтобы не дать другой окончательно утонуть.
- Ну, что: в среду придёшь? - спросила Тамара Ольгу.
- Приду, - тихо ответила Оля.
- Девочки, миссия выполнена. Все свободны, - отчиталась Тамара.
Через полчаса женщины засобирались по домам. Только Тамара решила остаться с Ольгой подольше.
Лариса шла домой со странно-тёплым чувством. Иногда совершенно чужие люди могут стать ближе всех...
Ей хотелось, чтобы следующая среда наступила как можно быстрее.