— Танюша, ты сумки в багажник сразу грузи, чего по два раза бегать!
Лариса крикнула это с веранды, не оборачиваясь, продолжая расставлять салатницы на длинном столе. Татьяна остановилась посреди двора с пакетом, в котором лежал торт из «Магнита» за триста двадцать и коробка маминых любимых вафель. На скамейке у крыльца громоздились две клетчатые сумки и старый чемодан на колёсиках. Из приоткрытого чемодана торчал рукав маминого байкового халата.
Татьяна поставила пакет на ступеньку.
— Какие сумки?
Лариса вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук в подсолнухах. На пальцах — два массивных золотых кольца с напайками, на шее — цепь в палец толщиной. Корни у крашеных в рыжину волос отросли на два пальца.
— Мамины. Я с утра собрала, чтоб ты не возилась. Ты ж после работы, устала, понимаю.
— Лариса, ты о чём?
— О переезде, Тань, о чём же ещё.
Сестра сказала это так, словно объявила, что блины сегодня с творогом, а не с мясом. Поправила фартук, оглянулась на стол, где уже сидели тётка Зинаида, двоюродный брат Игорь с женой и две соседки с конца улицы. Гости сделали вид, что очень внимательно изучают тарелки с винегретом.
Из дома вышла мама. Маленькая, в синем платье с белым воротничком, которое надевала только по большим праздникам. Семьдесят восемь лет, сухие руки в коричневых пятнах, тонкая седая коса уложена на затылке. Посмотрела на Татьяну, тут же опустила глаза в землю и пошла к столу мелкими шажками.
Татьяна обвела взглядом сумки, чемодан, мамину спину.
Подошёл Виктор, муж Ларисы. В одной руке — стакан с компотом, в другой — телефон, в который он успел уставиться, как только увидел Татьяну. Где скандал — там у Витьки сразу важное сообщение.
— О, Танюх, приехала. Ну, давай за стол, потом всё обсудим.
Татьяна поставила торт на скамейку рядом с сумками.
— Сначала обсудим. Что за сборы?
Лариса всплеснула руками.
— Тань, ну ты чего как маленькая. Мы ж договаривались.
— Когда?
— Ну как когда. По телефону же говорили в апреле. Что у тебя теперь квартира, что маме у тебя будет тепло. Газ у нас опять отрезали за долги, котёл на дровах, я с тремя пацанами не справляюсь. Маме семьдесят восемь, ей в тепле жить надо.
В апреле никакого такого разговора не было. Был один — где Лариса спросила, правда ли, что Лидия Семёновна, соседка, «отписала» Тане квартиру. Татьяна тогда сухо ответила: не отписала, а оформила ренту, девять лет ходила, лекарства, врачи, похороны за свой счёт, нотариус, статья шестьсот первая. Лариса хмыкнула и положила трубку.
А теперь, оказывается, они «договаривались».
Татьяна прошла к столу, поздоровалась с гостями кивком. Тётка Зинаида заёрзала на стуле, поджала губы. Соседка с конца улицы — крепкая женщина в ситцевом халате, тётя Валя из дома напротив — поставила вилку, аккуратно положила на скатерть и сложила руки на коленях. У неё на лице было написано всё, что она думает про сегодняшний праздник.
Виктор плюхнулся на скрипучий стул и громко продолжил:
— Мы тут с Лоркой посоветовались. Ты ж библиотекарша, Тань. У тебя в этой своей читальне народу — три бабки и кошка. Время есть. Не то что мы — я на смене, она с пацанами. А маме внимание нужно, уход.
Он отхлебнул компота, довольный собой.
Татьяна молча села напротив матери. Мама подняла на неё короткий взгляд и тут же опустила в тарелку. Под глазами у неё — серые круги. На запястье — синяк размером с пятак. Не свежий, недельный, уже желтеющий по краям.
— Мам. С днём рождения.
— Спасибо, Танюш.
Голос тихий, ровный, как у диктора на старом радио. Мать не сказала ни слова про сумки.
Лариса разлила всем по рюмкам наливки, себе налила полную. Подняла:
— Ну, за маму! Чтоб у неё на новом месте всё хорошо было!
Тётя Валя рюмку не подняла. Поставила перед собой, накрыла ладонью. Игорь с женой переглянулись и подняли так, словно держали стакан с уксусом.
Татьяна свою рюмку не тронула.
Достала из сумки телефон. Открыла мессенджер. Промотала переписку с сестрой за девять лет — все экраны, которые она по библиотечной привычке хранила, как карточки в каталоге. Дата к дате, повод к поводу.
Положила телефон на скатерть рядом со своей тарелкой.
— Лариса. Кто маму спросил, хочет ли она переезжать?
Сестра округлила глаза.
— А чего её спрашивать! Она у нас тихая, она как скажем, так и будет.
— Хорошо. Тогда я спрошу. Мам.
Мать вздрогнула, посмотрела на старшую дочь, потом на Татьяну.
— Мам, ты хочешь ко мне в город?
Тишина за столом стала такая, что слышно было, как у Виктора в стакане осели пузырьки. Игорь медленно положил кусок хлеба обратно в плетёнку. Жена его перестала жевать.
Мать сжала в кулаке угол скатерти.
— Не знаю, дочка. Лариса сказала — надо.
Татьяна кивнула.
— А ты сама хочешь?
Долгая пауза. Мать подняла глаза и тихо, но внятно:
— Я в своём доме хочу. Здесь батя похоронен. Здесь я тридцать лет. Я Ларисе говорила — не хочу. Она кричит.
Лариса схватилась за рюмку, опрокинула в себя одним глотком и тут же налила вторую.
— Мама, ну ты что несёшь. Никто на тебя не кричит. Тебе показалось.
— Орала ты, Лора, — спокойно сказала тётя Валя со своего места. — Через забор слышно было в среду. На всю улицу. «Зажилась», говорила. И ещё кое-что говорила, я при гостях повторять не буду.
Лариса побагровела пятнами. Виктор уткнулся в телефон с таким видом, будто там пришло сообщение от президента.
Татьяна развернула телефон к сестре.
— Вот, Лариса. Восемнадцатое марта позапрошлого года. «Тань, ты сама вози, у меня машина в ремонте, и вообще она твоя любимая мама, не моя». Декабрь две тысячи двадцать третьего. «На уколы не повезу, у меня Сашка с температурой, разбирайся сама». Февраль прошлого года. «В больницу клади ты, у тебя выходные нормальные, у меня смена». Продолжать?
Лариса дёрнула рукой, чтобы оттолкнуть телефон. Не дотянулась.
— Это ты теперь меня тыкать будешь?
— Это я тебе показываю, кто девять лет был «дочерью этому дому». Анализы, ЭКГ, кардиолог в третьей городской, окулист, обувь ортопедическая, памперсы по тысяче двести пачка последние полгода. Я возила. Я платила. Чеки лежат в папке, если интересно — привезу.
Виктор оторвался от телефона.
— Тань, ну ты чего считаешь-то. Родня же. Что ты как бухгалтерша.
— Я заведующая отделением, Витя. Я по работе считаю каждую книжку. Дома тем более.
Лариса встала, скрипнула стулом.
— Ты квартиру получила! Целую квартиру! За какую-то старуху чужую! А я в этом доме без газа третий год! У меня трое! У тебя один, и тот в общаге половину времени! Ты квартиру получила — теперь и за маму отвечай!
Вот она. Фраза, ради которой собирались сегодня сумки.
Татьяна не повысила голоса.
— Квартиру?
— Квартиру!
— Лариса, эту квартиру я не получила. Я её отработала. Девять лет. Лидия Семёновна, восемьдесят шесть лет, перелом шейки бедра в две тысячи восемнадцатом, инсульт в двадцатом, лежачая последние два года. Я её мыла. Я её кормила. Я её хоронила. Нотариус, договор ренты, статья шестьсот первая Гражданского кодекса. Это моё личное имущество за уход за чужим человеком. К маме отношения не имеет.
— Да какая разница! Жилплощадь есть — значит, мама твоя!
— Содержание родителей делится между всеми совершеннолетними детьми. Статья восемьдесят семь Семейного кодекса. Пропорционально доходам. Через суд, если по-хорошему не договоримся. Хочешь по-хорошему — пожалуйста. Не хочешь — будет по закону.
Тётка Зинаида впервые открыла рот.
— Лор, а ты ж говорила, что Таня сама предложила.
Лариса резко обернулась к тётке.
— Тёть Зин, не лезь!
— Я и не лезу. Я уточняю.
Виктор отодвинул стул.
— Я покурю.
Встал и пошёл за угол дома, к сараю, на ходу выщёлкивая сигарету из пачки. Через минуту его уже не было видно.
Лариса осталась стоять одна. Перед ней — налитая рюмка, рядом — салатница с оливье, на тарелке — нетронутый кусок селёдки под шубой. За столом её сторону держал теперь только пустой стул мужа.
Татьяна посмотрела на мать.
— Мам. Я тебя забирать не буду насильно. Захочешь — комната у меня есть, диван есть, телевизор есть. Захочешь остаться — останешься. Я приеду в субботу с лекарствами, как обычно.
Мать кивнула, не поднимая глаз.
— Я в своём доме хочу, Танюш.
— Значит, в своём.
Татьяна повернулась к сестре.
— Сумки распакуй. Халат повесь обратно в шкаф. Тапочки на место.
Лариса хотела что-то сказать. Открыла рот, закрыла. Села обратно на стул, не дойдя до сумок. Рюмка в её руке наклонилась, и наливка тёмной каплей сползла на скатерть в подсолнухах, расплылась пятном размером с пятирублёвую монету.
Татьяна положила перед матерью коробку вафель.
— Это тебе. С Рот Фронта, как ты любишь.
Прошла неделя. Юрист на Большой Покровской подтвердил то, что Татьяна и так знала: рента — её личное, к содержанию матери отношения не имеет. По матери — соглашение или иск, доли пропорционально доходам. У Ларисы официально — нянечкой в саду на полставки. У Татьяны — заведующая, оклад с надбавками. По-хорошему — пополам, и хватит.
Лариса позвонила в среду. Голос медовый, с придыханием.
— Танюш, ну чего ты, мы ж сёстры. Я погорячилась. Слушай, давай так: ты оплачиваешь сиделку, а мама пока у меня поживёт. Ну, чтоб не дёргать её. И ты ж зарабатываешь больше.
— Я оплачиваю половину сиделки. И сиделку выбираю я. Я знаю мамины лекарства, давление, аллергию на ампициллин. Агентство я уже подобрала.
— Тань, ну ты что, мне не доверяешь?
— Лариса, ты у мамы синяк на руке видела? Я видела. Я не спрашиваю, откуда. Я просто говорю: сиделку выбираю я.
В трубке щёлкнуло. Гудки.
Прошло одиннадцать месяцев. Тётя Валя через соседку, которая ездит к дочке на электричке, передала: дом у Ларисы сел на угол, крыша течёт второй год, Виктор пьёт, старший пацан съехал к девке в общагу. Тётка Зинаида с Ларисой больше не разговаривает с того дня рождения. Игорь с женой раз в месяц возят матери картошку и крупы — не Ларисе, а через Татьяну.
Лариса позвонила в декабре, под Новый год.
— Тань. Маму надо забирать. Я не справляюсь. Дом разваливается, я одна, Витька в запое.
Татьяна стояла у плиты, мешала гречку для сына.
— Мама с сентября у меня, Лариса. Сиделка приходит три раза в неделю. Лекарства мы делим пополам через юриста. Маму я забрала, потому что мама сама попросила в августе.
— Как у тебя? Почему мне никто не сказал?
— Мама сказала тебе четырнадцатого августа. Ты была занята. У тебя сын с пацанами на речку ехал, ты варила им шашлык.
Пауза.
— Тань, а мне-то теперь куда?
Татьяна сняла гречку с огня.
— Раз ты больше не дочь этому дому — то и решения тебе не положены. Дом мамин, мама теперь у меня. Ищи, где жить, сама.
— Это что, такая мстя?
— Это твои же слова, Лора. В апреле ты мне писала: «Раз ты квартиру получила — теперь и отвечай». Я ответила. Теперь отвечай за свою крышу.
В трубке стало тихо. Потом — короткие гудки.
Татьяна положила трубку на стол. Достала из верхнего ящика комода папку с перепиской, чеками и копией договора ренты, проверила, всё ли на месте, и заперла ящик на ключ.
