Помню, как на студенческой скамье меня поразила фраза из лекции — кажется, это был Жак Ле Гофф: «Люди Средневековья не знали, что они живут в Средневековье». Теперь, годы спустя, я думаю: они не знали и того, что воюют за «Англию» или за «Францию». Потому что сами эти слова — Англия, Франция — звучали для них совершенно иначе, не так, как для нас, воспитанных на картах с четкими границами и паспортах с графой «гражданство».
Почему мы вообще спрашиваем, допустимо ли это? Да потому что каждый раз, открывая учебник или популярную статью, мы видим: «война Алой и Белой розы», «Столетняя война между Англией и Францией», «походы Руси на Византию»... Читатель — и студент, и просто любопытствующий — неизбежно представляет себе два монолитных государства-нации, эдакие бильярдные шары, сталкивающиеся на зеленом сукне истории. Но была ли Англия XIV века «Англией» в нашем смысле? А Русь XI века — «государством»? Тут и начинается головная боль историка.
С одной стороны — без таких ярлыков нельзя. Язык требует обобщений. Представьте себе популярную книгу с фразой: «Коалиция северофранцузских аристократических домов, часть которых обладала сложной оммажной зависимостью от английской короны, вступила в конфликт с группой земельных держателей, ориентированных на усиление Капетингов». После такого хочется немедленно уйти пасти овец. Нужен ярлык — «Столетняя война». Но само название уже немного мошенническое: шла она не сто лет, а с перерывами, династическими кризисами, локальными конфликтами и странными союзами примерно с 1337 по 1453 год. И словосочетание это изобрели французские историки-националисты XIX века, задним числом скроив из череды стычек единый эпос. Но оно прижилось, потому что указывает на нечто важное — на то, что в течение нескольких поколений два политических образования находились в состоянии почти перманентного конфликта.
«Французские войска при Азенкуре», «английские лучники». Но если мы хотим быть честными, нам придется признать: там были франкоязычные ребята с северного берега Ла-Манша (Плантагенеты), которые очень хотели доказать другим франкоязычным парням с южного берега (Валуа), что именно они имеют правильные генеалогические права на кучу виноградников, пашен и налогов в Аквитании и Нормандии. Это была колоссальная, кровавая, затянувшаяся на сто с лишним лет семейная разборка. Крестьянину из Пикардии, чью ферму жгли наемники, было глубоко плевать, какого цвета леопарды или лилии нарисованы на щитах грабителей.
Марк Блок писал, что средневековое государство нельзя понимать как современную централизованную машину. Оно было сетью личных связей, вассалитетов, прав, клятв, земельных претензий. Король Франции XII века — это не президент Франции XXI-го. Он не обладал монополией на насилие, не контролировал полностью территорию, не имел единой бюрократии. Иногда он вообще контролировал меньше земли, чем некоторые его вассалы. Герцог Нормандии или граф Тулузский могли быть богаче и сильнее. Ричард Львиное Сердце, этот эталонный английский король из романов Вальтера Скотта, за всю свою жизнь провел в Англии от силы месяцев шесть. Он откровенно презирал этот сырой остров, не говорил по-английски и рассматривал его исключительно как дойную корову для финансирования своих крестовых походов и войн на континенте.
И всё-таки существовало нечто, что позволяло людям говорить о regnum Franciae — Французском королевстве. Была корона. Была идея преемственности. Были символы. Была память. Эрнст Канторович называл это «двумя телами короля»: физическим и политическим. Король умирал, политическое тело оставалось. А вместе с ним — и контуры государства.
То же и с Русью. Мы читаем летописи через оптику человека XIX-XX веков. Мы ищем там «национальные интересы», границы, геополитику. А там этого нет. Там есть гигантская, невероятно разросшаяся семья Рюриковичей. Настоящее княжеское "племя".
Термин «Киевская Русь» — он же не из летописей вычитан. М. А. Максимович в 1837 году впервые употребил его в научной работе, и лишь к началу XX века он стал общепринятым. Наши предки говорили просто «Русь», «Русская земля».
Алексей Толочко в своих работах о средневековой историографии Руси («Очерки начальной Руси», 2015) убедительно показывает: само понятие «Русь» в источниках XII–XIII веков было крайне вариативным. Иногда «Русью» называли только Киевское княжество и ближайшие к нему земли — жители Новгорода или Ростова ездили «на Русь» как в другую страну. Иногда «Русью» именовали всё пространство, где правили Рюриковичи. Границы понятия плавали.
Когда говорят: «монголы завоевали Русь», часть исследователей возражает: какую именно Русь? Южные земли пострадали иначе, чем северо-восточные. Новгород вообще избежал разорения. Политические последствия были неодинаковыми. Но если отказаться от слова «Русь» совсем, исчезнет сама логика источников. Летописцы-то ею пользовались.
И опять, скажешь «Россия воевала с Литвой» применительно к XV веку — тебя тут же поправят: Московское княжество не равно современной России. И формально поправят справедливо. Но ведь и полное избегание преемственности будет ложью. Московские князья сами строили свою легитимность через идею Руси. Иван III не случайно собирал «русские земли». Это был политический язык эпохи, а не изобретение историков XIX века.
Так что, выходит, мы имеем дело с конструктами? С выдумкой, наложенной на прошлое? Не совсем.
Аргумент «против» анахроничных названий прост: они искажают реальность. Искажают коварно, потому что искажение это не видно невооруженным глазом. Когда мы говорим «княжество», мы невольно воображаем нечто вроде современного административного округа — с четкой границей, постоянной столицей, бюрократией. А в источниках слово «княжество» появляется только в конце XIV века, и означает оно там вовсе не то, что мы думаем. Его употребление было связано с определёнными территориями и обстоятельствами. Первоначально оно появляется на юго-западных русских землях, которые к тому времени вошли в состав Литовского и Польского государств. При этом, по мнению историка Антона Анатольевича Горского, в тот период термин, вероятно, обозначал не территориально-политическое образование, а княжеское достоинство или власть. Позже, в XV веке, он фиксируется для Литовского государства в целом в территориальном значении — как «великое княжество Литовское». В договоре 1494 года Иван III называет «великими княжествами» Новгород, Псков и Тверь — то есть территории, которые мы-то как раз княжествами не считаем, считаем частями единого государства. Парадокс.
Что уж говорить о слове «государство». Впервые фиксируется в 1431 году. А термин «удел» — с 1362 года. Все эти слова, которые кажутся нам такими «древними», на самом деле младше событий, которые они описывают. А. А. Горский, один из самых последовательных критиков устоявшейся терминологии, прямо называет их «терминами-анахронизмами» и предлагает заменить на «земли», «волости», «княжения».
Но тут-то и зарыта собака. Представьте, что я пишу статью и вместо «княжество» везде ставлю «волость». Читатель, не знакомый с нюансами, решит, что речь идет о деревне с церковно-приходской школой — настолько прочно в нашем сознании засело позднейшее значение этого слова. А «земля»? Ну, земля — она и в Африке земля. Не годится. Приходится объяснять, что «землями» на Руси называли суверенные государства — «Греческая земля» (Византия), «Болгарская земля», «Угорская земля» (Венгрия). А иногда — войско ("Не посрамим землю русскую, ляжем костями тут"). И что «Русская земля» — это не poetic metaphor, а политический термин: страна в целом. Но объяснять это каждый раз — значит утонуть в сносках и потерять читателя.
А теперь — самое скользкое. Нации. Были ли они в Средние века? Конструктивисты во главе с Бенедиктом Андерсоном («Воображаемые сообщества», 1983) говорят: нет, нация — это «воображаемое сообщество», продукт книгопечатания и капитализма. Средневековые короли воевали друг с другом ради феодальных прав, династических претензий, контроля над торговыми путями — но не во имя «нации». Само слово natio в латинских текстах означало, грубо говоря, «место происхождения», а не политическое сообщество с флагом и гимном. Бенедикт Андерсон называл нации «воображаемыми» — не в смысле «выдуманными», а в смысле «конструируемыми через разделяемые представления». Средневековые общества тоже что-то воображали о себе, только воображали иначе: через религию, через династию, через язык богослужения. «Мы — христиане», «мы — подданные такого-то князя» — но не «мы — французы» или «мы — русские» в том смысле, который вкладывает в эти слова человек эпохи Нового времени.
Примордиалисты возражают: элементы этнического самосознания прослеживаются куда раньше. М. В. Дмитриев в полемической статье и вовсе утверждает, что дискурсы этнонациональной идентичности имеют средневековое происхождение, и Французская революция 1789 года в этом смысле оставалась «во власти ментальных конструкций, возникших уже в Средние века».
И ведь действительно: когда читаешь «Слово о полку Игореве», там же буквально кричит это «русское» самосознание. «Русские сыны» — это выражение, по подсчетам П. С. Стефановича, встречается в домонгольской литературе около десяти раз, и книжники использовали его, чтобы подчеркнуть общность руси как народа — прежде всего христианского народа. Но значит ли это, что перед нами «нация»? Нет. Скорее — этноконфессиональная общность, где вера и происхождение сплавлены воедино. Летописец говорит о «Русской земле», но это земля князей Рюриковичей, а не «государство Российское» в смысле Карамзина.
А спор-то не только академический. Он еще и политический. Потому что язык национальных государств легко засасывает прошлое. Особенно XIX век постарался. Национальные историографии — французская, немецкая, русская — начали переписывать Средневековье как предысторию современной нации. Воины XI века внезапно превратились в «французов», хотя сами они так себя не осознавали. Крестоносцы из Аквитании и Бургундии имели друг с другом примерно столько же общего, сколько современный сицилиец с жителем Исландии. Возможно, чуть больше.
Или вдруг оказывается, что средневековый крестьянин якобы уже чувствовал себя частью «французской нации». Что новгородский посадник мыслил категориями современного государства. Что князья Руси якобы сражались за национальное единство. Нет, конечно. Они сражались за города, престолы, дань, честь рода, право старшинства, иногда — просто из упрямства. Люди Средневековья были удивительно "личными" существами. Представьте себе клан, который воспринимает огромную территорию от Новгорода до Тмутаракани просто как свою родовую собственность. «Отчину». У них нет понятия «государственная граница». У них есть понятие «стол» и «кормление». Когда условный князь Изяслав идет войной на условного князя Юрия, это не гражданская война в государстве. Это племянник пришел выбивать дядю с доходного места, потому что считает, что по лествичному праву очередь собирать здесь налоги принадлежит ему.
Более того, на практике князья резали друг друга с гораздо большим энтузиазмом, чем степняков. Известно огромное количество случаев, когда Рюриковичи приводили половецкие орды на русские земли, чтобы выжечь города своих же двоюродных братьев. Игорь Святославич — тот самый, из «Слова о полку Игореве», чей поход в школе подают как акт патриотического героизма — до своего знаменитого поражения вполне успешно ходил в набеги на русские же земли вместе с половецкими ханами. А оказавшись в плену, женил своего сына на дочери хана Кончака.
Вы понимаете абсурдность ситуации? Герой «русского национального эпоса» роднится с главным «врагом Руси». Потому что для Игоря Кончак не был экзистенциальным врагом нации. Он был просто соседом по степной коммуналке. Сегодня воюем, завтра торгуем, послезавтра женим детей. Нормальная средневековая политика.
В советское время группа питерских ученых выдвинула теорию: Древняя Русь — не единое государство, а «конгломерат суверенных городов-государств». В постсоветское время этот спор обрел новое дыхание, потому что от ответа на вопрос «была ли Древняя Русь единой» зависит, кому принадлежит наследство — России, Украине или Белоруссии. Я думаю, именно поэтому вопрос терминологии так болезнен. Это не просто «как правильно называть». Это вопрос о том, кто мы такие.
И тут я вспоминаю статью А. С. Ищенко с вызывающим названием «Раздробленность Древней Руси — а была ли она?». Автор приходит к выводу, что между «единым» периодом и «раздробленным» гораздо больше общего, чем различий. Может, и впрямь сама оппозиция «единство — распад» навязана нашим сознанием, привыкшим к линейным схемам? Историки вроде Бориса Флори, Валентина Янина, Алексея Горского много писали о политической раздробленности как о нормальном состоянии русских земель XII–XIII веков. Не «упадке» — это, кстати, тоже поздняя оценка, — а специфической форме организации пространства. Люди XI–XIII веков действительно осознавали некое общее пространство — религиозное, династическое, культурное. В летописях есть понятие «Русская земля». Есть противопоставление «своих» и «чужих». Есть общий язык письменности, православная церковь, память о Киеве как о старшем центре. Даже во время усобиц князья продолжали мыслить внутри общей династической системы. Когда читаешь «Слово о погибели Русской земли», написанное после монгольского нашествия, вдруг ощущаешь почти физически: автор переживает катастрофу именно Русской земли как целого. Не Суздаля отдельно. Не Киева отдельно. Чего-то большего. Хрупкого, распадающегося, но общего.
А что народ?
В конце XIX века, то есть всего какие-то сто тридцать лет назад, на закате Российской Империи, этнографы поехали в глухие уезды переписывать население. В то самое время, когда в Петербурге уже вовсю гремели речи о русском национальном духе, о панславизме, когда в газетах писали об исторических миссиях.
Эти ученые люди заходили в избы где-нибудь на Псковщине или в Полесье и задавали крестьянам простой вопрос: «Вы кто по национальности? Вы русские? Белорусы?»
Знаете, что отвечали миллионы людей накануне Первой мировой войны, в эпоху пулеметов и паровозов?
Они удивленно моргали и говорили: «Мы? Да мы просто тутошние».
Местные мы. Из этой деревни.
Вот и вся ваша великая тысячелетняя геополитика в одном слове, сказанном бородатым мужиком, который даже не подозревал, что, согласно учебникам, он уже давно является частью огромной империи, ведущей вековую борьбу на мировой арене.
Ну хорошо, спросите вы. Так как же быть? Ответ, кажется, лежит где-то посередине — в той зоне, где историческая наука соприкасается с ремеслом рассказчика. История требует компромисса между точностью и человеческой речью. Мы не можем отбросить привычные термины совсем — это сделало бы историю нечитаемой. Но мы можем — нет, обязаны — каждый раз проговаривать их условность. «Киевская Русь»? Да, но помните: это конструкт XIX века. «Феодальная раздробленность»? Да, но в источниках нет ни «феодализма», ни «раздробленности».
А что касается «Англии против Франции»... Часть «французов» воевала за английского короля, а сам английский король говорил по-французски лучше, чем по-английски. Я думаю, когда средневековый английский лучник шел грабить французскую деревню, он вряд ли думал о «национальных интересах». Он думал о добыче. И о том, что его сеньор — вассал короля, который имеет права на французский престол. Но это не отменяет того, что к концу Столетней войны и англичане, и французы уже ощущали себя англичанами и французами. Война сама выковывала нации. Может быть, в этом и парадокс: ярлык врет о начале процесса, но говорит правду о его итоге.
И знаете, что? Все наши споры о терминах — «государство», «нация», «княжество» — они ведь тоже когда-нибудь устареют. Пройдет лет триста, и какой-нибудь историк будущего напишет статью: «Почему люди XXI века называли свои политические образования "государствами", хотя это понятие совершенно не отражает их реальной сути — размытых сетей транснациональных корпораций и цифровых платформ». И будет так же мучительно подбирать слова. Ведь прошлое всегда ускользает от наших сетей — а слова, которыми мы его ловим, сами сделаны из прошлого. Мы обречены говорить анахронизмами. Но осознанный анахронизм, сказал бы я, это уже не ошибка — это метод.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.