– Это что у нас во дворе выросло? Сарай для рассады или памятник твоей совести?
Николай Петрович стоял возле калитки с таким видом, будто привёз на стареньком прицепе не разобранную теплицу, а спас из пожара целую деревню. На куртке у него белела известковая полоса, на кепке сидел репейник, в руке он держал помятый лист с рисунком, где всё было аккуратно, ровно и, по всей видимости, собрано людьми без семейных обид.
Анна Сергеевна вышла на крыльцо в домашних тапках, хотя на дворе было сыро после ночного дождя. Она сперва посмотрела на длинные металлические дуги, сложенные у забора, затем на листы прозрачного покрытия, потом на мужа. Особенно долго на мужа.
– Это тебе, – сказал Николай Петрович и кашлянул. – Теплица.
– Мне?
– А кому? Кошке, что ли?
Кошка Дуся, сидевшая на нижней ступеньке, прищурилась, будто от теплицы в свою пользу тоже не отказалась бы, если внутри поставят коробку.
Анна Сергеевна спустилась с крыльца, аккуратно переступила через лужу и подошла к прицепу. Провела пальцами по железной дуге, потом взглянула на мужа уже иначе, не сердито даже, а с подозрением.
– Значит, извиняешься.
– С чего это?
– А с того, Николай, что за тридцать два года совместной жизни ты мне просто так только веник покупал. И то потому, что старым сам же гвозди сметал в гараже.
– Веник был хороший, – неуверенно сказал Николай Петрович.
– Не уходи от темы. Теплица – это извинение?
– Это теплица.
– Для тебя, может, теплица. А для нормальных людей подарок такого размера без причины не бывает.
Николай Петрович снял кепку, почесал затылок и посмотрел куда-то за сарай, где у него обычно прятались все трудные разговоры.
– Ну я подумал… помидоры у тебя на подоконниках мучаются. Каждый год одно и то же. Рассада по всей квартире, банки на полу, земля в сахарнице.
– В сахарнице земля была один раз!
– Один раз достаточно, чтобы чай запомнился.
Анна Сергеевна хотела улыбнуться, но вовремя удержалась. Она уже почти неделю решила не улыбаться первой. А то у них с Николаем Петровичем так всю жизнь и выходило: он натворит, она погудит, потом сама же засмеётся, и вроде как вопрос закрыт. Только в этот раз вопрос закрываться никак не хотел.
Началось всё с обычной дачной ерунды, из которой у семей с долгим стажем почему-то вырастают самые крепкие обиды. Анна Сергеевна с февраля берегла рассаду перцев на кухонном окне. Каждому стаканчику место подобрала, подписала: «жёлтый толстый», «красный сладкий», «острый», «не трогать». Последняя надпись, как оказалось, была написана слишком мелко для человека, который всю жизнь считал, что если вещь стоит возле окна, значит, её можно переставить ради удобства.
Николай Петрович решил чинить раму. Без предупреждения, конечно. Потому что предупреждают люди слабые, а настоящий хозяин видит проблему и сразу берёт отвёртку. Стаканчики с рассадой он перенёс на табурет. Потом табурет понадобился, чтобы достать коробку с шурупами. Рассаду он переставил на пол. Потом в кухню зашла Дуся, которой всегда казалось, что всё новое в доме должно пройти проверку лапой.
К вечеру половина перцев лежала с переломанными стебельками, земля была рассыпана, Дуся пряталась под ванной и делала вид, что она вообще городская кошка и огородные вопросы её не касаются.
Анна Сергеевна тогда молчала долго. Слишком долго. Николай Петрович даже три раза заглянул на кухню.
– Ань, ну что ты? Я же не специально.
Она поднимала с пола крошечные зелёные стебельки, будто это были не перцы, а её собственное терпение, которое тоже кто-то переставил с окна на пол и не заметил.
– Я тебе говорила не трогать.
– Да я аккуратно.
– Вот именно, что ты всегда аккуратно. Аккуратно не слышишь, аккуратно переставляешь, аккуратно решаешь за всех. А потом удивляешься, почему кто-то расстроился.
– Из-за перцев, что ли, теперь неделю дуться?
– Не из-за перцев.
– А из-за чего?
Анна Сергеевна тогда посмотрела на него и устала объяснять. Вот именно это было хуже всего. В молодости она спорила бы до хрипоты, хлопнула бы дверью, позвонила сестре, сказала бы, что замуж она вышла за хороший забор, только без калитки. А сейчас стояла на кухне с грязной тряпкой в руках и понимала, что не хочет даже ругаться. Потому что ругань требует надежды: скажешь – и тебя услышат. А если человек за три десятка лет привык слышать только молоток, радио и собственное «я же хотел как лучше», то на что надеяться?
После той истории она разговаривала с Николаем Петровичем вежливо, но коротко. Суп наливала, но не спрашивала, добавить ли сметаны. Чай ставила, но печенье доставала только себе. Вечером смотрела свой сериал без комментариев, хотя раньше обязательно объясняла, кто кому родня и почему главная героиня зря простила этого лопоухого. Николай Петрович поначалу держался. Потом начал ходить по дому с лицом человека, которого лишили инструкции к собственной жене.
С теплицей он появился как раз в тот момент, когда Анна Сергеевна уже почти решила, что весной посадит только укроп. Без помидоров, без перцев, без этих маленьких зелёных надежд, которые так легко ломаются чужими неуклюжими руками.
– И где ты её взял? – спросила она, глядя на прицеп.
– Купил.
– На что?
– На деньги.
– Спасибо, я думала, на ракушки.
– Ань, ну чего ты начинаешь?
– Я уточняю. У нас стиральная машина прыгает, как коза перед дождём, в ванной кран поёт басом, у тебя сапоги просят новой подошвы. А ты купил теплицу.
Николай Петрович помял лист с рисунком.
– Сапоги подождут. Кран я починю. Машина пусть прыгает, ей полезно движение.
– Ясно. Значит, всё-таки извиняешься.
– Да не извиняюсь я!
Сказал он это так громко, что за соседским забором сразу притихла пила. Через секунду над забором показалась голова Зинаиды Андреевны, главной хранительницы местных новостей и чужих интонаций.
– Доброе утро, соседи. А что у вас, праздник или судебное заседание?
– Теплицу купили, – сказала Анна Сергеевна.
– Ничего себе. Николай, ты, значит, провинился?
– Да что вы все! – возмутился Николай Петрович. – Нельзя жене теплицу купить без протокола?
Зинаида Андреевна оценила кучу дуг у забора, лицо Анны Сергеевны, лицо Николая Петровича и сделала вывод, который тут же лёг в деревенскую историю прочнее любого фундамента.
– Можно, конечно. Только у нас мужчины просто так максимум лопату дарят. А теплица – это уже серьёзное раскаяние.
Анна Сергеевна всё-таки не удержалась и улыбнулась краешком губ. Николай Петрович заметил и приободрился.
– Вот. Слышишь? Люди говорят, раскаяние.
– Люди много чего говорят, – буркнул он.
– А ты мало чего говоришь. В этом то и проблема.
Он хотел ответить, но Зинаида Андреевна ещё не закончила.
– Вы, Коля, главное, собирайте ровно. А то у нас тут одному хозяину теплицу после первого ветра через весь огород унесло. С тех пор он на ветер как на личного врага смотрит.
– Не унесёт, – сказал Николай Петрович. – Я крепко сделаю.
– Ты сначала инструкцию прочитай, крепкий, – сказала Анна Сергеевна.
Он поднял лист.
– Тут рисунок есть.
– Рисунок у нас и на коробке с пельменями есть. Это не значит, что её надо варить вместе с картоном.
Собирать теплицу они начали после обеда. Вернее, Николай Петрович начал собирать, а Анна Сергеевна сказала, что не будет вмешиваться в процесс извинения, потому что человек должен пройти путь внутреннего очищения самостоятельно. Николай Петрович не понял, что именно она имела в виду, но по лицу догадался, что лучше не уточнять.
Он разложил дуги по траве, пересчитал болты, потерял один, нашёл в кармане два чужих, три раза перевернул схему и наконец позвал:
– Ань, иди сюда. Тут надо подержать.
– Я думала, это твоё самостоятельное очищение.
– Очищение очищением, а третьей руки у меня нет.
Она вышла в старой кофте, в которой обычно полола грядки. На голове у неё был платок с ромашками, завязанный так, что из-под него выбивалась седая прядь. Николай Петрович вдруг посмотрел на неё и вспомнил, как она когда-то в первый год после свадьбы сажала на балконе петрушку в обрезанной пластиковой бутылке. Петрушка тогда не выросла, зато Анна каждое утро выходила к ней, разговаривала, проверяла землю и верила так серьёзно, что ему было неловко смеяться.
– Чего смотришь? – спросила она.
– Ничего. Дугу держи.
– Романтик.
Дуги не хотели совпадать с отверстиями. Болты падали в траву. Дуся ходила рядом важная, как приёмная комиссия, и время от времени садилась именно туда, где Николай Петрович собирался что-нибудь прикрутить.
– Убери кошку, – сказал он.
– Это не кошка. Она независимый наблюдатель.
– Наблюдатель шерстяной. Дуся, уйди.
Дуся посмотрела на него с холодным презрением и легла на схему.
– Видишь, – сказала Анна Сергеевна. – Даже кошка хочет, чтобы ты читал внимательно.
Вскоре пришёл сосед Илья, молодой мужчина с вечной кружкой в руке. Он жил через дом, работал где-то за компьютером, но в деревне сразу стал считаться специалистом по всему, что сложнее табуретки, потому что носил очки и не боялся слов вроде «крепление» и «уровень».
– Помочь? – спросил он.
– Не надо, – хором сказали Николай Петрович и Анна Сергеевна.
– Тогда я постою.
– Вот этого тем более не надо, – сказал Николай Петрович.
Илья всё равно остался. Потом подошла Зинаида Андреевна, якобы спросить соль. Потом её муж Григорий, который сказал, что просто проходил мимо, хотя шёл с пустым ведром в сторону, где ничего не было. Через полчаса сборка теплицы превратилась в общественное мероприятие. Каждый советовал своё.
– Фундамент надо, – говорил Григорий. – Без фундамента унесёт.
– Куда её унесёт? – раздражался Николай Петрович. – Не птица же!
– У людей уносило.
– Не вспоминайте мне людей.
– Надо ставить дверью на восток, – уверяла Зинаида Андреевна. – У меня тётка так ставила, огурцы были как поросята.
– Мне не нужны огурцы как поросята, – сказала Анна Сергеевна. – Мне нормальных надо.
Илья молча взял уровень, приложил к основанию и аккуратно сказал:
– Если честно, пока получается немного романтично.
– Это как? – насторожился Николай Петрович.
– Криво, но с чувством.
Анна Сергеевна отвернулась и закашлялась, чтобы не рассмеяться.
К вечеру теплица стояла. Не совсем ровно. Дверь закрывалась, если её сначала приподнять, потом попросить и немного ударить плечом. Одна дуга явно размышляла о переезде. Но в целом сооружение держалось, блестело в закатном свете и казалось удивительно торжественным среди грядок, бочек и старой скамейки под сливой.
Николай Петрович устало вытер лоб рукавом.
– Ну вот.
Анна Сергеевна обошла теплицу кругом. Заглянула внутрь. Пахло новым покрытием, мокрой землёй и травой. Ей вдруг захотелось сразу принести туда ящики с рассадой, поставить старый табурет, повесить на гвоздик ножницы для подвязки. Но она сдержалась. Нельзя было так быстро прощать. Теплица теплицей, а слова-то не сказаны.
– Красиво, – сказала она.
Николай Петрович расправил плечи.
– То-то же.
– Только извинение недособранное.
Плечи опустились.
– Ань, ну опять?
– А что опять? Теплица есть. Слов нет.
– Какие тебе слова?
– Обыкновенные.
– Я же купил.
– Я заметила.
– Собрал.
– Полдеревни заметило.
– Для тебя старался.
Анна Сергеевна посмотрела на него внимательно. Вот оно, почти. Ещё шаг, и можно было бы закрыть старую обиду, как закрывают калитку вечером: щёлк, и всё на месте. Но Николай Петрович испугался этого шага, спрятался за привычное.
– А ты всё равно недовольна.
Она кивнула.
– Вот теперь точно недособранное.
После этого теплица стояла три дня пустая. Это было уже смешно даже самой Анне Сергеевне, но она держалась. Соседи делали вид, что не следят, хотя Зинаида Андреевна каждый день спрашивала через забор:
– Ну что, заселение было?
– Пока регистрация не оформлена, – отвечала Анна Сергеевна.
– Муж извинение подписал?
– Черновик потерял.
Николай Петрович ходил мимо теплицы с видом оскорблённого строителя. То подправит дверь, то подтянет гайку, то просто постоит внутри, будто проверяет, не выросла ли там благодарность. Анна Сергеевна смотрела из окна и сердилась уже не только на него, но и на себя. Потому что ей хотелось войти. Потому что рассада на подоконнике вытягивалась, как дети на школьной линейке. Потому что теплица, при всех своих кривых местах, была хорошая. И потому что Николай Петрович, конечно, старался. Неуклюже, сердито, без нужных слов, но старался.
На четвёртый день она обнаружила внутри теплицы деревянную полку. Узкую, крепкую, прибитую вдоль стены. На ней уже стояли её ящики с рассадой, аккуратно перенесённые с подоконника. Каждый стаканчик был подписан заново, крупными буквами на кусочках картона: «перец жёлтый», «помидор ранний», «не трогать». Последняя табличка была самая большая.
Анна Сергеевна стояла в дверях и смотрела на эту надпись. Николай Петрович появился за спиной неожиданно тихо для человека, который обычно входил в комнату, проверяя пол на прочность тяжелыми шагами.
– Я без тебя не сажал, – сказал он. – Только перенёс. Аккуратно.
– Вижу.
– Таблички сделал. Крупно.
– Тоже вижу.
– И Дусю внутрь не пускал. Она возмущалась, но я был твёрд.
Анна Сергеевна провела пальцами по полке. Доска была отшлифована, чтобы не цеплялась за рукава. На углу Николай Петрович даже закруглил край. Он всегда умел делать руками то, что не умел языком.
– Это уже ближе к извинению, – сказала она.
– Да что ж такое, – вздохнул он, но не зло, а устало. – Ань, я правда не хотел тогда твою рассаду ломать.
Она повернулась.
– Я знаю, что не хотел. Мне не это было больно.
– А что?
– Что ты решил: раз нечаянно, значит, обижаться не на что. А я с этими перцами возилась, как ребёнок. Мне нравилось. Понимаешь? Не потому, что без перцев мы голодные останемся. А потому, что я их посадила, ждала, радовалась каждому листику. А ты это увидел, только когда они уже валялись на полу.
Николай Петрович молчал. В теплице было тепло, хотя солнце пряталось за облаками. От земли шёл сырой запах, на прозрачных стенках сидели мелкие капли.
– Я думал, ты из-за бардака, – сказал он наконец.
– Бардак я переживу. Я с тобой живу, у меня опыт.
Он хмыкнул, но тут же стал серьёзным.
– Я понял.
– Правда?
– Ну не сразу. Но понял. Ты всю неделю ходила так, будто я не перцы сломал, а тебя с подоконника переставил. Я сначала злился. Потом подумал… может, так и есть.
Анна Сергеевна отвернулась к рассаде. Один перчик, спасённый из того самого разгрома, стоял в отдельном стаканчике. Стебелёк у него был кривой, листья мелкие, но живые. На картонке Николай Петрович написал: «тот самый». Она не выдержала, коснулась таблички и тихо засмеялась.
– Грамотей. Надо было сорт написать.
– Сорт неизвестен. Характер тяжёлый.
– Весь в хозяина.
– В хозяйку.
Они впервые за эти дни посмотрели друг на друга без обороны. Не молодые уже, не красивые как на старых фотографиях, с морщинками, усталыми глазами, привычкой спорить из-за мелочей и бояться важных слов. В юности им казалось, что любовь – это когда человек без слов всё понимает. Потом выяснилось, что без слов чаще понимают неправильно. Но сказать вслух всё равно было трудно.
– Ань, – начал Николай Петрович и замялся.
Она не помогала. Стояла и ждала.
– Прости меня, – сказал он наконец. – Не за перцы только. За то, что не слушаю. Думаю, если сделал дело, то уже молодец. А ты, выходит, не дело ждала.
Анна Сергеевна долго поправляла один стаканчик, хотя он стоял ровно.
– Вот теперь похоже на подарок, – сказала она.
– На теплицу?
– На извинение.
Он облегчённо выдохнул.
– Значит, можно сажать?
– Можно. Только под моим руководством.
– Ну началось.
– Нет, Николай. Теперь как раз началось правильно.
Сажали они почти весь день. Анна Сергеевна командовала, Николай Петрович слушался с видом, словно добровольно пошёл на каторгу, но рассчитывает на ужин. Она показывала, на каком расстоянии делать лунки, он делал чуть шире. Она просила аккуратно подать рассаду, он приносил сразу три ящика. Она говорила «не торопись», он торопился медленнее, чем обычно.
Дуся сидела за дверью теплицы и возмущённо мяукала.
– Нельзя, – говорил Николай Петрович. – У нас режим.
– Ты с ней мягче, – замечала Анна Сергеевна. – Она женщина.
– У нас тут все женщины. Один я среди перцев ответственный.
– Вот и соответствуй.
К вечеру они посадили помидоры, перцы, два огурца и почему-то один кустик бархатцев, который Анна Сергеевна принесла «для красоты и от вредителей». Николай Петрович сказал, что вредители от красоты не уходят, иначе некоторые соседи давно бы переехали, но получил взгляд и сразу занялся поливом.
Теплица стала их общей темой. По утрам Анна Сергеевна заходила туда с кружкой чая, проверяла листья, рыхлила землю. Николай Петрович сначала делал вид, что его интересуют только крепления, потом начал спрашивать:
– Этот чего повесил нос?
– Это не нос. Это лист.
– А что лист повесил?
– Потому что ты вчера ему воды пожалел.
– Я не жалел. Я экономно.
– Растениям твоя экономия без разницы.
Через неделю он сам принёс старую бочку, покрасил её зелёной краской и поставил рядом. Потом сделал крючки для верёвок. Потом приделал к двери ручку удобнее, потому что Анна Сергеевна один раз зацепилась рукавом. Каждый раз, когда она благодарила, он говорил:
– Это не для тебя. Это для порядка.
Она отвечала:
– Конечно. Порядок у нас теперь в платке с ромашками ходит.
В деревне над ними посмеивались добродушно. Зинаида Андреевна называла теплицу «извинительной». Григорий уверял, что если бы все мужики извинялись теплицами, в деревне не осталось бы свободной земли. Илья однажды принёс маленький прибор для измерения влажности, но Николай Петрович сказал, что лишней науки в огороде не надо, потому что помидоры от неё нервничают.
Анна Сергеевна смеялась всё чаще. Не так, чтобы обида исчезла совсем, как будто её и не было. Нет, внутри ещё иногда кольнёт, когда Николай Петрович опять скажет что-нибудь не подумав. Но теперь он стал замечать. Запинался, возвращался, исправлялся.
– Я не так сказал, – бурчал он.
– Слышала.
– Вот и не записывай.
– Поздно. У меня память садовая, многолетняя.
Однажды к ним приехала дочь Ольга с сыном. Мальчишка сразу побежал смотреть теплицу и спросил:
– Дед, а почему она немного кривая?
Николай Петрович открыл рот, но Анна Сергеевна опередила:
– Потому что дедушка собирал её с чувством.
– А бабушка?
– А бабушка потом добавила смысл.
Ольга посмотрела на мать, потом на отца, поняла что-то своё и улыбнулась.
– У вас тут, я смотрю, новый семейный храм.
– Не храм, – сказал Николай Петрович. – Хозяйственное сооружение.
– Конечно, пап. Просто с исповедью.
Анна Сергеевна тихо фыркнула в чашку.
Лето набирало силу. В теплице пахло зеленью, влажной землёй и нагретыми досками. Помидоры тянулись вверх, огурцы цеплялись усиками за верёвки, перцы стояли крепкие, нарядные. Тот самый кривой перчик долго не хотел расти, потом вдруг выпустил новый лист, потом ещё один. Анна Сергеевна следила за ним особенно. Николай Петрович делал вид, что не следит, но однажды она застала его возле полки.
– Ты с ним разговариваешь?
– Нет.
– Николай.
– Я сказал ему, чтобы не позорил семью.
– И как он?
– Молчит. Упрямый.
– Значит, точно наш.
Первые плоды появились незаметно. Сначала маленькие завязи, потом зелёные огурчики, потом помидоры с бледным румянцем. Анна Сергеевна радовалась как дитя, будто огород у неё был впервые. Николай Петрович ходил вокруг теплицы с важным видом, приглашал соседей посмотреть на «результат правильной инженерной мысли», но при Анне Сергеевне уже не забывал добавлять:
– И хозяйского ухода.
– Хозяйкиного, – поправляла она.
– Это я и сказал.
– Нет, ты пытался присвоить урожай.
– Не урожай, а конструкцию.
– Конструкция без помидоров – это прозрачный сарай.
– А помидоры без конструкции – салат для Дуси.
Так они и спорили. Легко, привычно, без прежней глухой стены между словами.
К концу июля в теплице созрел первый перец. Не большой, не идеальный, немного кривоватый, с жёлтым боком и зелёной верхушкой. Тот самый, спасённый после разгрома на кухне. Анна Сергеевна заметила его утром и позвала мужа так громко, что он прибежал из гаража с молотком.
– Что случилось?
– Случилось.
Она показала на перец.
Николай Петрович наклонился, рассмотрел.
– Ничего себе. Выстоял.
– Не благодаря некоторым.
– Благодаря теплице.
– Благодаря извинению.
Он уже не спорил. Только стоял рядом, большой, немного сутулый, с молотком в руке и виноватой улыбкой. Потом вдруг сказал:
– Срезать будешь?
Анна Сергеевна покачала головой.
– Нет. Подождём до вечера.
– Почему?
– Потому что торжественные вещи утром не делают. Утром человек ещё не готов к красоте.
– Это ты сама придумала?
– Конечно. Я вообще умная, когда меня не перебивают.
Вечером она вынесла из дома маленькую тарелку с голубой каёмкой, ту самую, которую обычно доставала только для гостей. Николай Петрович принёс нож, но Анна Сергеевна забрала его и сказала:
– Нет. Этот перец я сама.
Он не возражал.
Она вошла в теплицу, аккуратно приподняла лист, срезала первый перец и положила на тарелку. Потом, не торопясь, вышла во двор. У калитки уже стояла Зинаида Андреевна, как будто случайно полола траву вдоль забора именно в этот исторический момент. Илья выглядывал со своего участка. Даже Григорий остановился с ведром.
– Ну что? – спросила Зинаида Андреевна. – Урожай извинений поспел?
Анна Сергеевна посмотрела на Николая Петровича. Он покраснел, но не ушёл, не буркнул, не спрятался за гараж. Просто стоял рядом.
– Поспел, – сказала она.
Потом сделала то, чего от неё никто не ждал. Не порезала перец в салат, не стала делить его по кусочкам, не отнесла в дом. Она подошла к калитке, где на старом гвозде висела жестяная табличка «Осторожно, злая кошка», хотя Дуся при всём желании могла быть только оскорблённой, но не злой. Анна Сергеевна сняла табличку, перевернула её чистой стороной, взяла из кармана кисточку и маленькую баночку краски, которую заранее принесла из дома.
Николай Петрович смотрел с удивлением.
– Ты что задумала?
– Документ оформляю.
– Какой ещё документ?
– Окончание строительных работ.
Она вывела на жестянке крупными неровными буквами: «Теплица мирного назначения». Подумала и ниже добавила: «Вход с добрым словом».
Зинаида Андреевна всплеснула руками.
– Вот это правильно. А то ходят молча, ломают рассаду.
Григорий хмыкнул.
– Мне бы такую на сарай повесить.
– Сначала заслужи, – сказала его жена.
Анна Сергеевна протянула табличку Николаю Петровичу.
– Прибивай.
Он взял её, покрутил в руках, прочитал ещё раз. На словах про доброе слово задержался. Потом молча пошёл за молотком. Прибивал аккуратно, не спеша, будто не жестянку к деревянной стойке крепил, а новую семейную привычку, которая пока держалась на двух маленьких гвоздях и большом желании не испортить.
Когда табличка оказалась на месте, Анна Сергеевна разрезала перец прямо во дворе. Кусочки получились тонкие, хрустящие, пахли летом и теплом. Она первый протянула Николаю Петровичу.
– Держи.
– Мне?
– Тебе. Ты же автор тепличного извинения.
Он взял кусочек, пожевал, серьёзно кивнул.
– Сладкий.
– Конечно сладкий. Его никто не переставлял с окна на пол.
– Теперь уже всю жизнь вспоминать будешь?
– Нет, – сказала Анна Сергеевна. – Теперь буду вспоминать, что ты всё-таки научился говорить раньше, чем я окончательно рассержусь.
Николай Петрович посмотрел на табличку, потом на неё.
– Это трудно.
– А кто обещал лёгкую агрономию?
Он засмеялся. Сначала тихо, потом громче. Анна Сергеевна тоже засмеялась, и даже Дуся, обнюхавшая кусочек перца и отвернувшаяся от него с полным презрением, мяукнула так, будто одобряла.
С тех пор в теплицу Николай Петрович без доброго слова не входил. Иногда слово было простое: «красота». Иногда деловое: «полить надо». Иногда совсем неловкое: «Ань, ты это… молодец». Анна Сергеевна делала вид, что проверяет листья, а сама прятала улыбку. Табличка у входа потемнела от солнца и дождя, краска местами пошла пузырями, но буквы держались.
И если в доме снова начинался спор, кто забыл закрыть форточку, кто куда положил секатор и почему Дуся опять спит в ящике с перчатками, Анна Сергеевна иногда выходила во двор, вставала у теплицы и читала вслух:
– Вход с добрым словом.
Николай Петрович вздыхал, чесал затылок и говорил:
– Ладно. Давай сначала.
И это «сначала» оказалось для них важнее всяких красивых обещаний. Потому что в долгой семейной жизни не каждый умеет извиняться с первого раза. Зато можно однажды построить кривоватую теплицу, повесить на неё правильную табличку и помнить: даже самые упрямые люди дают урожай, если перестать топтаться по чужой рассаде.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые рассказы :) А также делитесь в комментариях своими историями "извинений" от близких, будет очень интересно почитать!
Вам также будет интересно: