Удивительные, надо сказать, бывают в истории случаи, когда серьёзное государственное дело решает не пушка, не армия и не дипломатия. А, между прочим, обыкновенная лошадь. Об одной такой лошади, прямо скажем, замечательной я и хочу поведать уважаемому читателю. Звали её, как ни странно, Варвар. И сыграла она свою роль в русской истории. Не последнюю, видать.
А было это, конечно, давно. Полтора века назад, в городе Санкт-Петербурге, в семидесятых годах позапрошлого столетия.
Жил в то время один такой князь по фамилии Кропоткин. Звали его Пётр Алексеевич. Учёный, надо сказать, серьёзный, занимался ледниковым периодом. И в 1874 году, двадцать первого марта, сделал в Географическом обществе блестящий доклад, собравший большую публику.
А на следующий день князя, как ни странно, арестовали и посадили в Петропавловскую крепость. Потому что Пётр Алексеевич занимался не только ледниковым периодом, но ещё, между прочим, состоял в революционном кружке. Из тех, что называли себя «чайковцами».
Просидел Кропоткин в крепости два года. Здоровье у него от такого сидения, конечно, пошатнулось. Начались боли, появились признаки цинги. Маленько ослаб. Тогда его перевели в военный госпиталь Николаевский, в арестантское отделение. Прогулки во дворе разрешались, часовой с ружьём, разумеется, имелся.
И вот сидит Пётр Алексеевич в этом госпитале и думает над одним вопросом, прямо скажем, философским. А именно — как отсюда выйти раньше срока.
И, между прочим, придумал.
План у него получился, видать, артистический. С участием посторонних лиц, с переодеванием, с сигналами и, простите, со скрипкой. Без скрипки никак не выходило. О чём ниже.
К воротам госпиталя, по плану, должна была подъезжать дама в коляске. Дама выходит из коляски и идёт будто бы по своим делам, а коляска остаётся стоять в нескольких шагах. Пётр Алексеевич же, выйдя на прогулку, держит в руках шляпу. Это сигнал, что в тюрьме всё спокойно. И ему должны ответить, что улица тоже свободна. Скажем, музыкой из окна напротив. И тогда нужно бежать. Часовой, как писал сам Кропоткин, побежит за ним, «как собака за зайцем». А он, Кропоткин, побежит по прямой линии и, стало быть, выиграет несколько шагов.
Что и говорить, хитро задумано.
Однако одному такое не сделать. Кропоткин был человек известный, и друзей у него имелось много. За дело принялся доктор Орест Эдуардович Веймар, давний приятель. Денег собрали в революционном кружке.
И тут понадобилась лошадь. Хорошая. Чтобы могла стрелой пустить с места и не подвести в самый решительный момент. Такую и нашли у барона Фитингофа. Звали Варвар, десяти лет от роду, в прошлом призовой рысак на петербургских бегах. Цена — две тысячи пятьсот рублей. Деньги, между прочим, по тем временам немалые.
К Варвару полагалась пролётка и кучер в лице вологодского помещика по фамилии Л. Лихой, как говорится, наездник.
Сняли также квартиру в сером домике на углу улицы Слоновой и Кавалергардской. Окна выходили на обе стороны, и из них было видно и двор госпиталя, где гулял Кропоткин, и прилегающие улицы. Прекрасный наблюдательный пункт.
В квартире разместился студент-медик по фамилии В. со скрипкой. Назначение — играть, когда улица свободна, и прекращать игру при опасности.
На улице тоже расставили людей. Господин Богданович, артист по натуре, взял на себя солдата у ворот, он должен был отвлечь его разговором. Студент З. вызвался отвлечь городового, якобы интересуясь комнатой внаём. А ещё один товарищ, тоже З., сел на тумбочке с картузом, полным вишен, и ел вишни. Когда улица была чиста, он ел, при появлении опасности прекращал. Скрипач из окна, наблюдая за вишнями, играл мазурку Контского. Или, по обстоятельствам, не играл.
И вот настал день — тридцатое июля тысяча восемьсот семьдесят шестого года.
Все стоят на местах. Дама в коляске. Доктор Веймар в штатском костюме при дворянской шапке. Скрипач у окна. Сигнальщик на тумбочке с вишнями. И господин Богданович подходит к солдату с разговором о микроскопе.
— Во какая вошь под стеклом! — расставив руки, объясняет он часовому.
Часовой, видать, заслушался.
В этот самый момент Кропоткин выбегает из ворот. Шляпа уже в руке. Скрипка играет мазурку. На тумбочке едят вишни. Городовой ушёл со студентом смотреть комнату.
Кропоткин прыгает в пролётку. Варвар, управляемый рукой Л., срывается с места стрелой.
На ходу князь переодевается, он снимает арестантскую рубашку, надевает пальто и складной цилиндр. Доктор Веймар, в свою очередь, меняет дворянскую шапку тоже на цилиндр. И вот по Кавалергардской улице едут уже не арестант с провожатым, а два, прямо скажем, господина в цилиндрах.
— Офицер сидел в пролётке, к нему вскочил арестант в рубашке и жилетке, и скрылись за углом, — рассказывали потом случайные свидетели.
— Проехали по Кавалергардской господа, оба в цилиндрах, — говорили те, кто видел через несколько секунд.
Окольными путями Варвар доставил седоков на Невский проспект, к дому номер сто семь Меншуткина. Через проходной двор в карету. И дальше из города, через Финляндию, Швецию и Норвегию — в Англию.
В Россию Пётр Алексеевич вернулся, между прочим, только через сорок один год.
Вот, уважаемый читатель, какая случилась история. Со скрипкой и вишнями. С цилиндром и пролёткой. С рысаком Варваром десяти лет от роду.
А что касается самого князя, то прожил он долгую жизнь. Написал замечательные книги. И в конце концов, в 1917 году, вернулся в Россию. Где и был похоронен через четыре года, на Новодевичьем кладбище в Москве.
Что же до Варвара, то судьба у него вышла, прямо скажем, особенная. Лошадь, как водится, не сразу осознала свою историческую роль. Однако в кружке после побега её передавали из рук в руки. И вскоре Варвар вновь поучаствовал в одном крупном, скажем так, событии. О котором рассказывать здесь, между прочим, было бы уже отдельной историей.
История запоминает, надо сказать, не одни только канонады и подписанные манифесты. Запоминает она иной раз и скрипку у окна. И картуз с вишнями на тумбочке. И рысака по имени Варвар, который двух господ в цилиндрах вёз по Кавалергардской улице тёплым июльским вечером. Уносил, прямо скажем, из одной жизни в другую.
А такие удивительные события, как известно, случаются нечасто.