2 глава .
1884 год
Осень в деревне Котловка вступила в свои права. Косяками улетали журавли, своими криками прощальными и протяжными бередили душу, а ласточки улетели еще раньше, вжух, и нет их, пожухла трава, засерело и нависло небо, на полчасика выглянет солнце, подразнит и тут же прячется, и как будто стесняется, как невеста. Осень — время свадеб, вот и деревья надели свои новые наряды, желтые или красные, пёрые и бурые, всех цветов радуги. Поля сияли чернотой, урожай убран, а значит, выдохнул крестьянин. Все успел простой мужик, вот и радуется сейчас его душа. Зайдет в амбар, откроет ларь, а там будто золото лежит, переливается, слепит, трогает его мужик, а сердце волнуется. Хорошее зерно уродилось, ведь одно к одному, надо же. После дождливого сентября, когда казалось, что бабье лето уже не наступит, вдруг пришел солнечный октябрь.
И картошку, и буряк, и яблоки уже спускали в погреба, сено, пахнущее земляникой, уже лежало готовое к зиме, плуги и лопаты убрали в сараи, устал мужик, но счастлив, к зиме готов, сыт будет.
В деревне свадьба сегодня, строили столы, чтобы во всю улицу, бабы уже вовсю пекли пироги, нарезалось сало, запекались куры и гуси, бочковые огурцы и чеснок с листьями смородины и хрена выкладывались в большие миски, всей деревней помогали, хоть и свадьба в зажиточной семье. Самогон на калине в больших бутылях ждал своего часа, начищали сапоги, доставали рубахи и сарафаны, гулять так всей деревней, и навесы от дождя колотили, а вдруг налетит все-таки противный дождь.
Женился Пётр на своей Пелагее. Родители сговорились, ударили по рукам, свадьбе быть, свахи нараспев расхвалили своих молодых, невеста лишь разок глянула на жениха и отвернулась. Не люб ведь ей он, другой на сердце, с другим гуляла у реки, к другому сейчас рвалось сердце.
— Пойдешь, куды денешься! Ишь! — ударил по столу разъяренный отец.
— Осподи! Помилуй, — запричитала мать, утаскивая дочь с глаз отца.
— Маменька! Умоляю, на коленях прошу, не люб мне Пётр.
— Замолчи! Разве можешь пойти против отцова слова! Убьет тебя, запорет кнутом.
— Убегу, утоплюсь, не выйду, — в слезах кричала Пеля.
— Пресвятая Богородица, защити! Что же ты мелешь, девка? Свадьбе быть, батя уже с отцом Петра по рукам ударили, в церкви объявили, в октябре венчание, платье шить надо.
Как ни рвалась Пеля, как ни пыталась, и отец, и мать, а уж и братья ни на минуту не оставили ее одну, и шагу из дома не ступила. В сентябре Пелагея сдалась, со слезами шила платье, с матерью собирала приданое, набивала подушки новым пухом, шила подзор и сорочку венчальную, сундуки добра складывались и перекладывались по несколько раз, и наконец наступил день свадьбы.
Звон колоколов оповестил всех о венчании, вышли молодые из церкви, подняла невеста глаза на мужа. «Красив, улыбается, может, и зря я?» В толпе увидала глаза знакомые, с грустью смотрят глаза цвета горькой полыни пожухлой, что сейчас в степи стоит. Укольнула в сердце грусть, тоска по любимому, так же горько стало, как полыни вкус, а муж в телегу подсаживает, столы накрыты и...
С громким криком ехали дружки по деревне, к дугам их телег привязаны полотенца с красной вышивкой, ехали к родителям молодой, сберегла честь. Выдохнули родители, не надеть хомут и не пить пива из дырявой чарки. Стала Пелагея Казанцевой, женой мужниной. Не осмелилась шаг неверный сделать, не пошла против отцова слова, улыбнулась мужу, заглянув в глаза синие, и шагнула в новую жизнь, забыв глаза горькой полыни, что стоит сейчас в степи, засыхает на ветру осеннем.
2004 год
— Мама, что-то я не пойму, про кого ты мне рассказываешь, а кто это — Пелагея и Пётр? — не выдержала женщина, ни слова не поняв из рассказа старушки.
— Вот до чего вы нетерпеливые, вот сказала слушай, чего вперед лошади прешь? — снова злилась мать.
— Да мам, я просто не пойму ничего, как слушать, если не понимать?
— Как сказку слушай. Сказку разве поймешь, пока не прочитают тебе ее?
— Ну ладно, сказка, так сказка. Чай подогрею?
— Чего спрашиваешь? Конечно, подогрей, и блинков давай, завтракать будем, — миролюбиво ответила мать.
1885 год
Через год после свадьбы в ноябре, когда уже давно не капало с крыш, не слепило летнее солнце, а ветер выл и метался в поле так, что, казалось, наступил январь, в семье Петра и Пели родился сын, крепкий и голосистый Илья Казанцев. Тяжело рождался, измучив молодую мать и испугав повитуху. Большая семья столпилась перед первым наследником, разглядывая и осознавая — вот он, родился новый глава семьи, старший сын.
Только сейчас Пелагея поняла, как прав был отец, отдавая ее за Петра. Не было деверей у Пели, лишь золовка, и та далеко, замужем в соседней губернии. Свекры никак не могли нарадоваться, ведь теперь есть кому оставить добро нажитое, что в сундуках годами припрятано, внук ненаглядный, глава семьи будущий.
У Пелагеи родители тоже не из бедных, одних лошадей в табуне десять ходит, но есть у Пели братья, есть кому главой стать, и не часть семьи она больше, мужнина теперь.
День шел за днем, месяц за месяцем, подрастал сынок, вместе с ним росла и юная мать, на рождение сына ей всего шестнадцать минуло. Влюбилась девица в мужа своего, словно в омут бросилась, и вставать ей хотелось рано, и блинки напечь или вареников с творогом и сметаной на завтрак, петухи не пели, а девица уже лучину поджигает, тесто месит, свекра и мужа кормить надо. И рубахи шила, расшивала и в глаза заглядывала, по нраву ли? Пётр, Петенька, Петруша ненаглядный!
Свекровь практически сразу уступила место на кухне молодой хозяйке, с удовольствием занимаясь внуком или помогая стиркой и в поле.
Ладилась жизнь Пелагеи, в какой раз мысленно благодарила отца, что замуж правильно выдал. Пётр хоть и был строг, а временами груб, так это от работы тяжелой, но зато как улыбался Илюшке, как тянулся к сыну, только в избу войдет.
1901 год
Прошли, пролетели годы, словно птицы взлетели в небо и не вернулись. Подрастал Илья, счастье родителей, одно это счастье в семье. Уж как плакала Пелагея, уж как выла в подушку ночами, все коленки исползала, разодрала в кровь, стоя на грубых досках перед иконами. И просила, упрашивала Отца небесного и Мать Богородицу подарить ей дитя долгожданное, но не случилось вновь в семье Казанцевых услышать крик младенца невинного, что в муках рождался.
— Пётр, отец, ты не спишь? — тихонько окликнула Пелагея мужа.
— Не сплю, рано еще, — буркнул Пётр.
— А чего же не говоришь ничего, сопишь чего-то?
— Да чего говорить, ветер трясти?
— Илья совсем подрос, невесту смотреть надо наверно?
— Рано еще, в город отдам, пусть ремесло какое учит.
— Осподи! Куды в город, какое еще ремесло? — взвыла Пелагея.
— Кузнечное дело или грамоту пусть учит, к дядьке Макару свезу, он присмотрит.
Замолчала Пеля, за столько лет отлично уже зная, что муж поставил точку в разговоре. Мудрость к Палаше пришла не сразу, лишь отведав кнута не раз, другой по спине, осознала характер суженого. Пётр много не говорил, не упрашивал и не уговаривал, говорил свое слово и точка. И слезами сердце Петра не растопить, лишь Илюшке, ребенку своему единственному, рад был безмерно, для него терпение находил и жалость.
Через месяц отец увез Илью в город, отдал в подмастерье кузнеца. Сильный Илья, кулаки в два раза больше чем у отца, плечи в проем не помещаются, в избу боком зайдет, прогнется, голову не раз ударял. Удивлялись родители, в кого такой уродился детина, про себя начали звать «Илья Муромец наш».
Заскучала Пеля, затосковала по дитенку родимому, хоть и дитенок этот на печи еле умещается. Чаще охать стала и бледнеть, занервничал Пётр, кликнул мать и тещу.
— Не заболела ли женка моя, уж больно бледна, все что-то стонет, все плачет, сводите куда-нибудь, к знахарке какой!
— Осподи, сынок, что ты милый, сами полечим, мяты сейчас заварим, по дитю, наверно, стонет, все хорошо будет, — успокоили матери.
— Какая мята!? — заорал Пётр. — Говорю болеет она, знахарку ведите, пусть смотрит, или к земскому повезу! — треснул по столу Пётр разозлившись. Словно стайка испуганных птиц разлетелись мамаши в разные стороны, побежали к знахаркам быстрее ветра. Петра гневить, себе дороже.
Через полгода после тех событий, перед светлым Рождеством родила Пелагея дочь, народилась София Казанцева, вот такое недомогание напало, вот оттуда стоны и слезы, и лишь знахарка мудрая рассмотрела зародившуюся жизнь, родители уже и не чаяли.
Охали в деревне, шептались и не могли наговориться.
— На старость лет ро́дила, бедная, ой-ой, — причитали в одном конце деревни.
— Столько лет не было, и на тебе, — добавляли в другом.
И только Пётр не говорил ничего, он и говорить-то не мог от счастья и удивления, надо же, снова отец.
Не знал строгий Пётр, как девчонку воспитывать, улыбалась девчушка сдвинутым бровям отца, заливалась хохотом и тянула ручки, на что таял и догорал, как лучина, строгий папаша, и улыбка мелькала в бороде черной, и морщинки разглаживались средь косматых бровей. Софья стала лучом света, надеждой, как живая вода в мертвом царстве, ведь с отъездом Ильи затихло все кругом и замерло.
1903 год
Ах весна, вот и апрель на исходе, зелено все кругом и свежо. Соловьи песни пели свои до самой зорьки, взошли первые посевы. Ранняя весна в этом году, как пришла, распорядилась, так и осталась. Пролила первый дождичек, ударила громом и успокоилась, как же рад простой мужик, все ладилось в руках, и землица заждалась первых лошадей, что копытами топчут, тянут плуг, не сопротивляются, знают мерины, надо, и понукать не нужно.
Готовилась Палашенька к родам, вот-вот народится еще один вымоленный и долгожданный, заждался и Пётр пополнения в семье, как-то не так у них с Пелей получилось. Илья женился на Покров на Анне Покушиной, в роду теперь новая Казанцева, совсем еще девица, но уже тяжелая, смеялась вся деревня с этого.
— Ой бабы, ну что творится, — смеялась Глашка, встретившись с подругами на реке.
— Ну ладно Нюрка-то, сноха молодая, а Палашка-то куды, ну! — подхватила Дуняша.
— Все молодится, боится Пётр другую возьмет!
— Хватит вам, дал Бог, значит надо так, — заткнула всем рты строгая Настя, — стирать начинайте, раскудахтались!
Зацвела черемуха, задурманила, раскидала лепестки свои белые, и жару уняла своим цветом, выдохнул мужик, обливаясь потом, так и сеять легче. Залюбовалась Пеля на лепестки нежные, потянула ветку, да и ойкнула.
— Мам, пора, зови бабаню! — крикнула свекрови Палаша.
Закрутилось все кругом, завертелось, корыто с водой и полотенца, икону в изголовье.
— Ох, Нюраша, ох, — стонала Пеля.
— Мам, чего? — подбежала сноха.
— Батю зови, зови слышишь, плохо мне!
— Я сейчас, я мигом в поле.
— Живот береги! Там внук мой, первенец!
Через час взял счастливый отец на руки сверток. Сынок родился младшенький, Михаил Казанцев.