Вот эта история, случившаяся с нами несколько лет назад. До сих пор, когда вижу маленькие квадратики или крестики на обоях, меня пробирает дрожь.
Мы с Димкой решили рвануть на майские в глухую деревню к его бабке. Бабка уехала к соседке в райцентр, но дом оставила открытым. «Переночуете, завтра баню истоплю», — сказала по старомодному телефону.
Дом оказался старым, купеческим ещё. Самое жуткое началось, когда нас заселили в «гостевую» комнату.
Комната была небольшой, с низким потолком. На стенах — старые, пожелтевшие обои, всё в мелкий повторяющийся узор. И только приглядевшись, мы поняли: это не цветочки и не завитушки. Это были маленькие крестики. Тысячи их. Аккуратные, тёмно-бордовые крестики на бледно-сером фоне. Они покрывали каждую стену, даже дверь и наличники окон были ими разрисованы от руки.
— Стрёмная какая-то комната, — сказал я, стягивая куртку. — Зачем стены крестиками малевать?
— Бабка говорит, от порчи, — пожал плечами Димка и зевнул. — Здесь раньше староверы жили.
Мы легли около часа ночи. Свет выключили. В деревне стояла звенящая тишина — ни собак, ни ветра, ни сверчков. Абсолютный вакуум.
И тут это началось.
Сначала я подумал, что показалось. Тихий, деревянный звук: тук-тук. Он шёл из-за двери, ведущей в сени. Не громкий, вежливый даже.
Я замер. Тук-тук-тук — три отчётливых удара костяшками пальцев.
— Дима, ты слышишь? — прошептал я в темноту. Он не ответил — уже спал, судя по дыханию.
Стук повторился, но теперь уже с другой стороны — из окна, выходящего в глухой, заросший бурьяном огород. Только там не было ни веранды, ни крыльца, чтобы кто-то мог подойти. За окном — лишь высокая крапива да старый колодец в пяти метрах.
Тук-тук-тук.
Медленнее, чем в дверь. Более тяжёлые, вдумчивые удары. Словно кто-то проверял, крепкое ли стекло.
Я вжался в подушку. Обои с крестиками в лунном свете начали рябить, и мне показалось, что маленькие чёрточки шевелятся, смыкаются в цепочки, ползут по стенам к моей кровати.
Стук перешёл в настойчивое барабанение. ТО в дверь, ТО в окно. С интервалом в пару минут. Словно за стеной бегало что-то невидимое и веселилось, пугая меня. Тук-тук — в дверь. Тук-тук-тук-тук — в стекло. Я лежал ни жив ни мёртв, накрывшись одеялом с головой. Потом стук стал синхронным: удары накладывались друг на друга, создавая дикую какофонию.
Я прошептал: «Отче наш…» — и стук прекратился так же внезапно, как начался.
Тишина. Я выждал час, потом второй. Под утро провалился в липкий сон.
Проснулись мы от солнечного света. Димка потянулся:
— Слушай, тебе не снилось? Тут ночью кто-то долбился.
— Нет, не снилось, — сел я на кровати. Вся спина была мокрая. — Пошли отсюда.
Уже в сенях я заметил то, чего вчера не видел в темноте. Дверь в нашу комнату снаружи... была занавешена старым выцветшим полотенцем. С крестиками по краю. А на дверном косяке — засохшая красная нитка, обвязанная особым узлом.
Выйдя на крыльцо, мы подошли к окну. Под ним земля была утоптана догола. Ни травинки. При этом вокруг — буйная зелень, крапива по пояс. А под самым окном — будто танцевали всю ночь. Следов — ни человеческих, ни звериных.
Позже бабка Димки, крестясь в угол, сказала:
— А вы чё в ту комнату полезли? Это ж «глухая» комната. Там девка повесилась лет сто назад, всё никак не уймётся. По ночам ходит — в окно стучится, выпустить просится. Крестики на обоях — это чтоб она силу не имела. Если б не крестики — она бы не стучала, она бы вошла.
Я тогда спросил:
— А почему ещё и в дверь стучали?
Бабка помолчала, глядя на меня мутными глазами, и ответила:
— Потому что дверь — это твой выход. А окно — её. Она играла с тобой. Выбирала — кого первого заберёт.
Больше я в той деревне не ночевал. И обои с маленькими крестиками ненавижу до сих пор.