Я наносила второй слой туши, когда телефон на стиральной машине завибрировал и чуть не свалился в раковину. Экран высветил 'мама', и я, придерживая щёточку, нажала кнопку ответа пальцем, включив громкую связь.
– Оля, ты ещё дома? У тебя же через сорок минут встреча.
– Выезжаю, мам, выезжаю.
– Только не накрасься, как на выпускной. Ты помнишь, что тётя Нина говорила про свою сноху? Пришла вся размалёванная, а теперь не разведутся никак.
– Мам, тётя Нина всем недовольна, потому что у неё здоровье такое. И у меня не выпускной, а просто кафе.
– Вот и я про то же. Скромнее надо быть.
Я попрощалась и положила телефон экраном вниз, чтобы не видеть новых сообщений. В зеркале отражалось лицо, которое мне нравилось: ровный тон, чуть затемнённый контур, угольно-серые тени с лёгким блеском в уголке глаза и помада цвета спелой вишни.
Я купила её три дня назад в переходе метро, долго крутила футляр, сомневалась, а потом подумала: 'Имею право'. До тридцати лет я как-то не задумывалась, имею я право на яркую помаду или нет, а потом вдруг оказалось, что почти все вокруг знают это лучше меня.
Мама, коллеги, какая-то тётя в маршрутке, которая вслух заметила, что 'губы-то зачем так обводить, ты ж не клоун'. Я тогда промолчала – просто встала и вышла на остановку раньше.
Сегодня я никуда не выходила раньше. Я сняла бигуди-липучки, ещё раз провела по волосам щёткой и критически осмотрела платье: трикотажное, серое, но с необычным воротником-стойкой, который открывал шею ровно настолько, чтобы выглядеть строго и женственно одновременно.
Его я купила в соседнем торговом центре, куда зашла после работы. В тот день оформляла приказ на увольнение кладовщика, и настроение было приподнятым. Тот кладовщик, кстати, сказал на прощание: 'Ольга Сергеевна, вы всегда такая красивая, а я вот глупый'. Я улыбнулась и ответила, что ему обязательно повезёт на новом месте. А сама подумала: меня только что назвали красивой просто так, без условий. И это было приятно.
С Максимом мы списались десять дней назад в приложении для знакомств. Его фотографии показались мне обычными: одна в футболке с горным пейзажем, одна возле офисного здания с ноутбуком под мышкой и одна в велосипедном шлеме.
Я пролистнула дальше, но вернулась, потому что в графе 'о себе' он написал не 'ищу ту, которая умеет готовить', а 'люблю возиться со старой проводкой'. Это было необычно.
Завязалась переписка. Максим оказался не айтишником, а системным администратором в управляющей компании, обслуживающей несколько жилых комплексов.
Он писал интересно, без 'привет, красотка', но с шутками, которые я понимала. Мы обменялись номерами, созвонились дважды, и голос его мне тоже показался спокойным, без натужного остроумия. На свидание он позвал сам – в небольшое кафе недалеко от моего дома, про которое я как-то упомянула в разговоре.
Кафе называлось 'Тихая гавань', хотя никакой тишины там не было: по вечерам играло радио, гудела кофемашина, и посетители за круглыми столиками разговаривали громко, как люди, у которых наконец закончился рабочий день. Я вошла, отдала пальто в гардероб и на секунду задержалась у зеркала. Помада лежала ровно, контур не поплыл. Я подумала: 'Хорошо выгляжу', – и эта мысль согрела меня сильнее, чем горячий воздух из вентилятора над входной дверью.
Максим сидел за столиком у окна и, когда я подошла, встал, одёрнул джемпер и улыбнулся. Обычное лицо, чуть вытянутое, светлые волосы, уже начавшие редеть надо лбом, но ещё не критично. Глаза серые, внимательные. Он не был похож на человека, который скажет гадость. Именно поэтому его первые слова задели меня сильнее, чем если бы я ждала подвоха.
– Ты так накрасилась, как будто тебя без макияжа никто не полюбит, – сказал он, растягивая рот в усмешке, и сразу добавил: – Да шучу я, шучу. Присаживайся. Чего стоишь?
Я села, потому что не сразу дошёл смысл фразы. Ремешок сумки врезался в плечо, я стянула её и повесила на спинку стула. Хотелось ответить резко, но я промолчала. Решила не реагировать: мало ли, у человека просто неудачное чувство юмора, переволновался, ляпнул лишнее. В конце концов, мы виделись впервые, и я тоже могла бы сказать что-то не то, если бы нервничала сильнее.
– Что закажешь? – спросил он, протягивая меню. – Я уже выбрал, тут бизнес-ланч даже вечером действует, прикинь. Суп-пюре из цветной капусты и паста с грибами. Беру.
– Я, наверное, только салат с тёплой курицей и чай. Чёрный, с чабрецом.
– И всё? А пирожное? Девушки ведь любят сладкое. Или фигуру бережёшь?
Он снова усмехнулся, но на этот раз без вызова. Я пожала плечами:
– Просто не хочу.
Официантка, девушка с короткой стрижкой, приняла заказ и отошла. Максим тут же принялся рассказывать о своей работе: утром у них 'упал' сервер, пришлось ехать в офис в субботу, а он терпеть не мог выходные, проведённые в подвале с гудевшими стойками.
Я слушала и попутно рассматривала его руки. Пальцы длинные, ногти чистые. Он говорил уверенно, иногда поглядывая на меня не прямо в глаза, а куда-то в переносицу. Видно было, что человек привык объяснять технические вещи тем, кто не обязан их понимать, – спокойно, без раздражения, но и без особой теплоты.
Принесли салат и суп. Я ковыряла вилкой курицу, Максим аккуратно ел, держа ложку в левой руке. Я машинально отметила: левша. Мама всегда говорила, что левши – люди с особенным устройством мозга. Может, и правда.
– Слушай, – он отложил ложку и вытер рот салфеткой, – а ты всегда так ярко красишься? Я просто к тому, что у меня бывшая девушка вообще не красилась принципиально. И это было классно. Естественно. Ты без этого всего, наверное, выглядишь гораздо лучше. Ну, то есть лицо у тебя приятное, зачем на него столько слоёв?
Я положила вилку. Положила аккуратно, зубцами влево, как учила бабушка, чтобы случайно не направить на собеседника.
– Мне нравится мой макияж. Я его делаю для себя, а не для кого-то. Это как... ну, как музыка. Ты ведь не спрашиваешь человека, зачем он слушает музыку в наушниках, если вокруг и так тишина?
– Сравнила, – хмыкнул он. – Музыка – это звук, её не видно. А макияж – это обман в чистом виде. Контур, тон, скульптурирование – я знаю эти слова, у меня мама работала с образами в театре. Человек смотрит на одно лицо, а на самом деле под ним другое. Я просто за честность.
– А одежда – тоже обман? Ты же не ходишь голым, хотя под джемпером у тебя тело, которое ты, возможно, не хотел бы всем показывать.
– Одежда – это тепло и приличия. А лицо скрывать-то зачем?
– Я не скрываю. Я подчёркиваю.
– Ну да, – он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то снисходительной, как у учителя, который ждёт, когда ученик сам догадается, что ошибся. – Подчёркиваешь. А по-моему, это просто неуверенность. Если б ты была уверена в себе, тебе не понадобилось бы всё это.
Я разозлилась и вдруг страшно устала. Я взрослая женщина, я каждый день провожу собеседования, оформляю приёмы и увольнения, разбираю жалобы на задержки зарплаты, выслушиваю людей, которые плачут у меня в кабинете, потому что их сократили.
Я знаю свои профессиональные качества, я плачу ипотеку за однушку на третьем этаже панельной девятиэтажки, я сама меняю фильтр в вытяжке и умею отличать хороший цемент от плохого, потому что три года работала в строительной компании.
Я не нуждаюсь в оценке моей уверенности от человека, который видит меня первый раз в жизни и уже знает, что мне 'понадобилось бы'.
Но я ничего этого не сказала. Я попросила у официантки ещё чаю, добавила сахар, размешала, хотя обычно пью без сахара, и сменила тему. Спросила про велосипед, про то, как он добирается до работы, не опасно ли по городу. Максим оживился.
Рассказал про новую резину, про то, что на набережной сделали велодорожку, но она вся в корнях деревьев. Я слушала, кивала, задавала вопросы и думала о том, как странно устроены некоторые люди: технические детали велосипедной резины они готовы обсуждать с точностью до миллиметра, но устройство женской души для них – тёмный лес, куда они заходят только с топором.
Когда принесли счёт, он, не глядя, положил свою карту на блюдце и продолжил:
– Я рад, что ты не обиделась за шутку в начале. Некоторые девушки такие чувствительные, что вообще не могут воспринимать критику. А я люблю, когда честно. У меня вон коллега, женщина сорока пяти лет, главный бухгалтер, ни разу не видел её накрашенной.
И знаешь, выглядит отлично. Уверенная, собранная. Может, и тебе попробовать? Ну, просто ради эксперимента. В следующий раз приходи без этой штукатурки – я уверен, ты мне ещё больше понравишься.
Вилка звякнула о тарелку. Я нащупала ногой сумку, встала и вышла из-за стола. Максим замолчал и уставился на меня снизу вверх.
– Ты куда? – спросил он. – Эй, ты чего? Опять обиделась? Да я же по-дружески.
Я не обернулась. Прошла мимо стойки гардероба, взяла пальто, не стала надевать, просто перекинула через руку и толкнула входную дверь. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, и я наконец выдохнула так глубоко, как не дышала последние полтора часа.
За моей спиной хлопнула дверь. Я услышала шаги, но не ускорилась – мне было всё равно, догонит он или нет. Максим догнал. Пошёл рядом, чуть сбиваясь с шага, потому что тротуар был скользким.
– Оль, подожди. Я не хотел тебя задеть. Ну правда. Ты мне нравишься, поэтому я и сказал. Если бы мне было всё равно, я бы промолчал. Пойми, я просто считаю, что натуральная красота круче. Я просто хотел, чтобы ты это знала. Чего ты уходишь-то?
Я остановилась. Повернулась к нему. На секунду мне захотелось объяснить: рассказать, сколько времени я выбирала эту помаду, как училась ровно накладывать тени, как в четырнадцать лет стеснялась веснушек и замазывала их тональным кремом, а потом полюбила и перестала прятать.
Рассказать, что макияж для меня – не маскировка, а продолжение характера, как платье, как причёска, как выбранная профессия. Что я не обязана быть 'естественной' только потому, что кому-то так удобнее. Что право решать, каким быть моему лицу, принадлежит только мне, и это право не начинается и не заканчивается на мужском одобрении.
Но вместо этого я просто посмотрела ему в глаза – в серые, внимательные, совершенно растерянные сейчас – и сказала:
– Ты не услышал меня ни разу за вечер. Ты слушал только себя. И то, что ты сейчас сказал, – не забота. Это контроль. А я не нуждаюсь в том, чтобы меня переделывали.
Я повернулась и пошла к остановке. Максим что-то крикнул вслед – кажется, 'да что я такого сказал-то?' – но я уже не слушала. Забралась в подошедший автобус, села у окна и прислонилась виском к холодному стеклу. Водитель объявил следующую остановку.
Молодая пара на соседнем сиденье обсуждала, что купить на ужин. Женщина с сумкой-тележкой дремала, придерживая трость. Я смотрела на городскую улицу, на жёлтые огни, и думала о том, как часто мы, женщины, оправдываемся за то, что делаем для себя.
Оправдываемся за макияж, за платье, за отказ от супа, за то, что не улыбнулись вовремя. И как редко нам попадаются люди, которые понимают это без объяснений.
Дома я разулась, включила свет на кухне, поставила чайник и набрала маму. Гудки шли долго, потом она ответила сонным голосом.
– Мам, прости, что поздно. Я со свидания.
– Ну и как? – мама тут же проснулась. – Опять что-то не так?
– Он сказал, что я накрасилась, как будто меня без макияжа никто не полюбит.
А потом добавил, чтобы в следующий раз я пришла без 'штукатурки'. Я ушла.
Мама помолчала. Я слышала, как она переворачивается на другой бок и вздыхает.
– А ты, доча, правильно сделала. Я сама, когда молодая была, слушала такое и терпела. А сейчас думаю: зачем мне чужое мнение, если я себе в зеркале нравлюсь? – она замолчала, потом добавила: – А помада-то хоть красивая?
– Очень красивая, мам. Вишнёвая.
– Вот и крась ей губы. А в аптеку завтра сходишь.
Я попила чай, умылась, долго рассматривала в ванной своё лицо без косметики: те же черты, те же веснушки, которые когда-то не давали мне покоя, та же родинка над губой. Оно мне тоже нравилось. И это, пожалуй, было самым важным итогом вечера: я поняла, что моё лицо принадлежит мне в любом виде, и ничьи слова не могут отнять у меня это знание.
Телефон тренькнул, оповещая о новом сообщении. Максим написал длинное, на пол-экрана, я пробежала глазами: 'Прости, я ляпнул глупость, просто привык, что с друзьями можно прямо… Я не думал, что тебя это так заденет. Давай встретимся завтра, я хочу увидеть тебя без всего этого, чтобы доказать…' Я не дочитала. Заблокировала номер и поставила телефон на зарядку.
Спать легла с чувством чистоты – такой, какая бывает, когда моешь окна и вдруг видишь небо без разводов. Я не злилась на Максима. Я его почти понимала: он вырос с убеждением, что женская 'натуральность' – это высшая добродетель, а всё остальное – уловка.
Его мать работала в театре и, по иронии, каждый день превращала актрис в героинь с помощью грима, а сыну, видимо, внушила, что вне сцены краска – это ложь. Он не был чудовищем. Он был человеком, который не умеет слушать и не хочет пересматривать свои правила. Таких много, и моя задача – не перевоспитывать их, а просто обходить.
На следующий день на работе коллега Лена, которая сидела за соседним столом и занималась табелями, спросила, как прошло свидание. Я коротко пересказала. Лена – женщина пятидесяти трёх лет, вырастившая двоих сыновей, – отодвинула клавиатуру и сказала:
– Оль, я тридцать лет замужем, и муж мой, знаешь, что сказал на первом свидании? Что ему нравится, как я смеюсь. А если бы он про внешность начал – я бы в ту же минуту ушла. Правильно сделала.
Вечером, сидя на кухне, я перебирала в памяти фразу 'приходи без этой штукатурки' и думала о том, как точно слова выдают отношение. Не 'макияж', не 'косметика', а именно 'штукатурка' – и сразу возникает образ стены, которую надо выровнять и покрасить в белый цвет. В этом слове не было места ни искусству, ни вкусу, ни моему праву. Только функция – и оценка того, кто взял на себя роль прораба.
Я допила чай и ещё раз подошла к зеркалу в прихожей. Вишнёвая помада лежала на полочке. Я поднесла её к губам и провела футляром по нижней губе, не открывая, просто ощущая прохладу металла. Завтра на работу – никакого дресс-кода по макияжу, просто я накрашусь так, как захочу. И это будет мой выбор. Никому не подотчётный.
Рассказывая эту историю, я часто спрашиваю себя: почему многие люди, приходя впервые в чужую жизнь, сразу начинают расставлять в ней мебель по своему вкусу? И вопрос этот, пожалуй, остаётся открытым.