Игорь позвонил в воскресенье, в половине одиннадцатого, когда Нина Сергеевна ещё не успела допить свой утренний чай.
— Мам, мне нужно приехать. Сегодня. Разговор серьёзный.
Она не удивилась. После похорон Николая, три месяца назад, сын заезжал редко — и каждый раз с этой характерной паузой перед словом «серьёзный», которая у него означала одно: деньги.
Нина Сергеевна убрала чашку, оправила скатерть на столе — белую, с вышитыми ромашками, которую они с Колей привезли из Суздаля двадцать два года назад — и пошла открывать дверь.
Игорь вошёл, не разувшись, оставляя тёмные следы на светлом паркете. Положил куртку не на вешалку, а на спинку стула, небрежно, как будто не было здесь тридцати лет их с Колей жизни.
Сел. Положил руки на скатерть — прямо на вышитые ромашки.
— Короче. Тебе одной эта квартира не нужна. Три комнаты, один человек. Мы с Настей подумали: лучше тебе переехать к нам на дачу, на лето. А здесь я с семьёй пропишусь. Пока временно.
Она смотрела, как его пальцы мнут угол скатерти. Николай никогда так не делал.
— Временно — это сколько? — спросила она ровно.
— Ну… посмотрим. Может, квартиру продадим потом, купим тебе однушку поближе к нам. Это же логично, мам. Зачем тебе такая площадь?
«Логично». Нина Сергеевна убрала со стола хлебницу, которую он за тридцать секунд умудрился сдвинуть не на то место.
— Нет.
— Что — нет? Ты даже не подумала.
— Я думаю об этом тридцать семь лет, — сказала она. — С тех пор, как мы сюда въехали.
Он уехал. Но ненадолго.
В следующий раз приехал уже с Настей. Настя сидела тихо, но всё время смотрела на стены — так оценивают не жильё, а объект.
— Ты пойми, — говорил Игорь, и в голосе появилась та усталость, которую он умел наводить по желанию. — Я же ради тебя. Тебе одной тяжело здесь. Отец умер, ты одна, это же стресс. Нам самим не легко, мы тоже страдаем.
Нина Сергеевна разлила чай. Поставила перед ними чашки.
— Вам с сахаром?
— Мам. Ты слушаешь вообще?
— Слушаю. Вам с сахаром?
Он отодвинул чашку. Настя взяла.
Разговор крутился по одному кругу час. Нина Сергеевна не повышала голос. Не плакала. Только один раз, когда Игорь сказал: «Папа бы тебя понял», — у неё чуть-чуть сузились глаза. Совсем немного. Так, что он не заметил.
Они начали приезжать часто. Иногда вместе с детьми — якобы проведать. На самом деле дети сразу бежали в дальнюю комнату и начинали открывать ящики, трогать вещи.
Однажды Нина Сергеевна зашла в спальню и увидела, что внучка листает альбом. Тот самый — кожаный, с тиснёной монограммой «Н+Н», который Коля подарил ей на двадцатипятилетие свадьбы.
Девочка листала быстро, почти брезгливо, как листают старый журнал в очереди.
Нина Сергеевна подошла. Молча забрала. Положила на верхнюю полку.
— Там нечего интересного, — сказала она тихо.
Девочка пожала плечами и вышла. За ней — стук дверного косяка, голос Насти из кухни, запах чужой еды, которую Настя уже привезла и уже разогревала в её духовке, не спросив.
Вот тогда Нина Сергеевна почувствовала, как что-то медленно меняется.
Не ярость. Что-то холоднее и точнее.
В ту же ночь она открыла нижний ящик шкафа. Достала папку — старую, синюю, с завязками. Долго сидела за столом под лампой. Читала.
Потом встала. Нашла конверт — плотный, коричневый. Вложила несколько листов. Написала на конверте только одно слово: «Игорю».
Убрала в ящик серванта.
И стала ждать.
Развязка пришла через две недели, в среду вечером.
Игорь приехал один. Сразу было видно — что-то случилось, что-то сорвалось. Он с порога начал говорить быстро, напористо, без предисловий: что они уже договорились с риелтором, что Настя нашла ей квартиру в хорошем районе, что это единственный разумный вариант.
Нина Сергеевна слушала.
Когда он замолчал, она спросила:
— Ты закончил?
— Мам, ну что ты как…
— Ты закончил, я спрашиваю.
Он поднял глаза. Увидел её лицо. Замолчал.
Она встала, подошла к серванту, открыла ящик, достала конверт и положила его перед ним на стол — прямо поверх скатерти с ромашками.
— Читай, — сказала она.
— Что это?
— Читай.
Он взял конверт. Вскрыл. Достал листы.
Нина Сергеевна пошла на кухню. Поставила чайник. Слышала, как за стеной шуршат страницы. Потом — тишина. Очень долгая.
Потом его голос — изменившийся, почти неузнаваемый:
— Мам. Это… откуда это?
— Папа написал за два месяца до. Просил не показывать, пока не понадобится.
Она вернулась в комнату. Игорь сидел, держа листы, и смотрел в стол.
На первом листе — завещание, заверенное нотариусом. Квартира оставлена Нине Сергеевне без права отчуждения при её жизни.
На втором — письмо.
Не юридический документ. Просто письмо. Написанное от руки, знакомым почерком с лёгким наклоном вправо.
Нина Сергеевна не знала, что именно Коля написал там сыну. Она не читала второй лист. Никогда.
Но знала, что он написал правду. Потому что Коля умел.
Игорь уехал в тот вечер быстро. Не попрощался.
Нина Сергеевна закрыла дверь, постояла в прихожей. Потом прошла на кухню, долила себе чаю.
Села за стол — за свой стол, у своего окна, с видом на двор, где они с Колей тридцать семь лет смотрели, как сменяются зима и весна.
Достала альбом. Тот самый, кожаный. Открыла на первой странице.
Снаружи за стеклом начинался дождь. Мелкий, тихий, июньский.
Она перелистнула страницу.
И никуда не торопилась.
Игорь позвонил через три дня. Голос был другой — не тот, которым он говорил про риелтора и площадь.
— Мам. Я… прости.
Она не стала говорить «всё нормально». Это было бы неправдой, а Нина Сергеевна с некоторых пор решила говорить только правду.
— Я слышу тебя, — сказала она.
И этого было достаточно.
Что было в письме — она не спросила никогда. Он не рассказал.
Некоторые вещи между людьми остаются там, где им и место — внутри, в тишине, без слов.
Скатерть с ромашками она постирала в тот же вечер.
И повесила обратно.