Всё началось три года назад. У моего старшего брата Игоря биография всегда была, мягко говоря, бурной. Постоянно куда-то встревал, искал приключения на свою пятую точку, и в итоге умудрился схватить реальный срок. Ничего такого сверхкриминального, но сел плотно и надолго. Мы с мамой, естественно, переживали, ночами не спали, поддерживали его как могли, собирали и отправляли тяжеленные передачи. И вот в один из самых обычных дней Игорь звонит мне по видеосвязи из колонии. Телефон они там как-то достали, дело привычное.
Брат сидел в какой-то каморке, говорил со мной о здоровье, о маме, и тут к нему в кадр абсолютно бесцеремонно, по-хозяйски влез сокамерник. Высокий, симпатичный, улыбается во все тридцать два зуба, харизма так и прет через экран. Брат нас мимоходом познакомил, лениво так сказал, что это Витя, его кореш, посадили парня на девять лет, но осталось сидеть всего три. Витя этот помахал рукой в экран, сделал мне какой-то максимально банальный, дежурный комплимент в стиле «какая у тебя сестра красавица», и на этом звонок закончился. Я тогда вообще никакого значения этому не придала. Ну сидит человек и сидит, мало ли их там по тюрьмам чалится, меня это вообще никак не касалось.
Но буквально через пару дней мне в мессенджер прилетает сообщение с незнакомого номера. Короткое такое: «Привет от Игоря». И следом — кружочек от этого самого Вити. Как потом оказалось, он как-то вымутил мой номер у брата. Сначала я отвечала исключительно из вежливости, сухо, на отвали. Думала, ну попереписывается от скуки пару дней и отстанет, найдет себе другую жертву для онлайн-флирта. Но Виктор оказался просто гроссмейстером по вешанию лапши на уши, настоящим профессором по женской психологии.
Он начал звонить и писать каждый божий день. И знаете, что самое паршивое во всей этой истории? Он делал то, чего не делал ни один парень в моей жизни до этого. Вообще ни один! Он искренне, как мне тогда, дуре, казалось, интересовался моей жизнью. Каждое мое утро теперь начиналось не с будильника, а с сообщения: «Доброе утро, Иришка, как спалось? Одевайся теплее, там на улице холодно, не простудись». Вечером он дотошно расспрашивал, как прошел мой день на работе, внимательно, часами слушал мои бесконечные жалобы на тупого начальника-самодура, сопереживал, поддакивал, подбирал нужные слова.
В нашей серой, угрюмой реальности, где среднестатистические мужики обычно скупы на эмоции, а из комплиментов можно дождаться разве что «нормально выглядишь», это лавинообразное внимание подействовало на меня как самый настоящий дурман. Я сама не заметила, как плотно подсела на эти разговоры. Я вечно ждала его звонков, как маны небесной, телефон из рук не выпускала, проверяла сеть каждую минуту. Вся моя жизнь начала крутиться вокруг этого экрана. И я влюбилась. Влюбилась по самые уши в человека, которого ни разу в жизни не видела вживую, не трогала, не знала, как он пахнет, как двигается. Сейчас я сижу, пишу этот пост и думаю: господи, какая же я была глупая, наивная дура! Но тогда мне казалось, что это та самая, настоящая, великая любовь из книг, преодолевающая любые преграды и расстояния.
Через пару месяцев такой телефонной романтики я поняла, что больше так не могу, крыша едет. Мне до безумия хотелось увидеть его в реальности, обнять, убедиться, что он настоящий. Я сама, проявляя инициативу, предложила приехать к нему на свидание в колонию. На что Витя грустно, так тяжело вздохнул в трубку и выдал мне порцию тюремной юридической грамоты. Он сказал, что по закону на длительное свидание пускают только близких родственников, а точнее — законных жен. И добавил, как бы так невзначай, между прочим, что если бы мы поженились, то могли бы видеться постоянно, проводить вместе по трое суток в этих комнатах свиданий, и это было бы началом нашей настоящей, крепкой семьи.
Я зависла. Жениться в тюрьме? На заключенном, которому сидеть еще кучу лет? Это даже звучит как бред сумасшедшего, как сюжет для какого-то трэш-ток-шоу. Я, естественно, испугалась и побежала советоваться со своим окружением. Сначала пришла к подругам. Девчонки вытаращили на меня глаза, крутили пальцем у виска и в один голос орали, что я сошла с ума, что это классические «ждулины сказки», что он выйдет и просто сядет мне на шею. Мама, когда узнала об этих планах, вообще устроила дикую историку с корвалолом, скорой и давлением под двести. Она умоляла меня одуматься, плакала, говорила, что я ломаю себе жизнь, что нормальные мужики по тюрьмам не сидят, несмотря даже на то, что там сейчас сидит ее собственный сын.
Но разве можно что-то доказать влюбленной бабе, у которой вместо мозгов в черепной коробке розовый кисель? Я дико злилась на них всех. Мне казалось, что никто в этом мире меня не понимает, что все они черствые, завистливые люди, не способные оценить глубину и чистоту наших чувств. Я решила, что Виктор — это моя судьба, мой крест, если хотите, и я должна пройти этот путь ради нашего общего будущего счастья. Виктору оставалось сидеть еще три года, и я сделала этот «смелый» шаг. Мы расписались прямо там, в загсе при колонии. Кольца, дурацкое белое платье, которое смотрелось абсолютно неподобающе и жалко на фоне колючей проволоки, серых стен и конвоя, короткое свидание — и всё, поздравьте меня, я официальная жена заключенного.
И начались мои серые, изнуряющие будни «ждули». Врагу такого не пожелаешь, честно. Все эти три года моя жизнь была похожа на какой-то адский, бесконечный марафон. Я устроилась на вторую работу, вкалывала без выходных, чтобы собирать ему огромные, неподъемные сумки с передачками. Вы вообще знаете, сколько стоят сигареты, хороший чай, консервы и просто нормальная еда в промышленных масштабах? Я тратила на это почти все свои деньги. Я таскала эти баулы на своем горбу, надрывая спину. Ездила к нему на эти свидания на поездах и автобусах, жила от встречи до встречи.
И вот, на мое, как я тогда думала, огромное, выстраданное счастье, Виктора выпускают по УДО на год раньше! Когда он позвонил и сказал, что его ходатайство одобрили, я чуть до потолка от радости не прыгала. Я плакала навзрыд, у меня руки тряслись, когда я читала сообщение. Наконец-то! Конец моим мучениям, теперь заживем как нормальные люди, всё окупилось! К его возвращению я подготовилась капитально, как к встрече космонавта. Устроила у себя в квартире (я к тому времени как раз переехала в скромную однушку, которая досталась мне от бабушки) целый романтический праздник. Наготовила кучу его любимой еды, на которую спустила кучу денег, купила дорогой алкоголь, украсила комнату, сама вырядилась, накрасилась, как на премию Оскар.
Он приехал. Встреча, слезы, долгие объятия. Первые пару дней всё было как в тумане, я была буквально пьяна от счастья, ходила улыбалась как блаженная. Но этот туман рассеялся пугающе быстро.
Не прошло и месяца, как до меня начало доходить, что что-то в нашей совместной жизни идет сильно не так. Мои девичьи розовые мечты о том, как Витя приедет, сразу устроится на работу, окружит меня заботой и каждый наш день будет праздником, разбились о суровую реальность с грохотом груженого грузовика. Виктор вообще не обращал на меня внимания. Вот от слова «совсем». Тот телефонный романтик, который ловил каждое мое слово и переживал из-за погоды, испарился, будто его и не было. Вместо него в моей квартире поселился чужой, наглый, хамоватый и абсолютно ленивый трутень.
Он просто сел мне на шею и свесил ноги. На все мои мягкие, аккуратные разговоры о том, что пора бы уже поискать работу, хотя бы какую-то неофициальную для начала, он только раздраженно отмахивался. Сказал, что он столько лет отсидел, у него стресс, ему надо сначала «адаптироваться к свободе», прийти в себя, подышать воздухом. Эта его «адаптация» заключалась в том, что он целыми днями лежал на моем диване, залипал в телефон, смотрел сериалы и вечно требовал у меня денег. И ладно бы на сигареты или проездной. Нет, ему вынь да положь на «горячительные напитки», причем не самые дешевые.
Он очень быстро нашел себе компанию из местных сомнительных личностей, таких же непризнанных гениев и бывших сидельцев. Стал пропадать по ночам. Я засыпала одна в холодной постели, глотая слезы от обиды, бессилия и злости, а под утро он заваливался в квартиру, разибая перегаром на весь коридор, и сразу падал спать, даже не удосужившись извиниться или обнять. Меня трясло от глухого раздражения каждый раз, когда я видела его самодовольную, пьяную физиономию. Я пыталась ругаться, устраивала сцены, но он просто орал на меня в ответ, заявляя, что я пила, пилю его и порчу ему долгожданную свободу.
Окончательно мои розовые очки не просто спали, а разлетелись в мелкую, острую крошку в один «прекрасный» будний день. Я отпахала тяжелую смену на работе, уставшая, злая, с жуткой головной болью еле плетусь домой. Открываю дверь своим ключом, заходя в квартиру. И мне в нос сразу бьет дикий, концентрированный смрад: жуткая смесь дешевого алкоголя, табачного дыма (хотя я строго-настрого запрещала курить в доме) и какого-то чужого, приторного, дешевого женского парфюма. У меня внутри в этот миг всё просто похолодело.
В комнате на нашем семейном ложе, на моих любимых, чистых простынях, дрыхнет вдрызг пьяный Виктор. А рядом с ним, закинув на него ногу, спит какая-то помятая баба. У меня в этот момент земля из-под ног ушла. В ушах зашумело так, что я перестала слышать звуки улицы, к горлу подкатил тяжелый ком. Это было такое мерзкое предательство, такая дикая, вопиющая несправедливость, что я на секунду буквально ослепла от нахлынувшей ярости. Я три года возила ему передачи, отказывала себе во всем, гробила свое здоровье, нервы и молодость, чтобы он притащил какую-то девку в мою постель?!
Я начала их будить. Орала как резаная, стаскивала с них одеяло, пинала кровать. Но они были настолько готовые, что Виктор только что-то невнятно мычал, отмахивался и пытался отвернуться к стене, а эта девица вообще никак не реагировала, спала мертвым сном. И тут меня окончательно переклинило. У меня начался самый настоящий, дикий нервный срыв. Я не помню себя в тот момент, действовала на каком-то автомате. Я подлетела к шкафу, выдернула из его джинсов тяжелый кожаный ремень с массивной металлической бляхой. И просто начала со всей силы дубасить их обоих этим ремнем куда попало — по ягодицам, по спинам, по ногам.
Они, конечно, от такой шоковой терапии сразу подорвались. Баба начала истошно визжать, закрывать голову руками, метаться по комнате. Виктор спросонья вообще ничего не понимал, пытался увернуться, закрывался подушкой и матерился на чем свет стоит. Я орала так, что, наверное, стены в нашем панельном доме дрожали, а у соседей люстры ходили ходуном. Я буквально вытряхнула их из кровати, хватала ее разбросанные шмотки, швыряла им в рожи. В итоге я буквально пинками и отборными матами выгнала обоих, полураздетых, испуганных, из своей квартиры, с грохотом захлопнув дверь на все замки и засов.
После этого меня всю ночь колотило так, что зубы стучали. Я в каком-то безумии отмывала квартиру, выкинула это чертово постельное белье прямо в мусоропровод, плакала навзрыд до икоты и рвоты. Виктор после этого не появлялся несколько дней, видать, затифозился у своих дружков. И слава богу, потому что видеть его я не хотела, меня от одной мысли о его существовании тошнило. Я твердо решила для себя: это всё, финал, крайняя точка, завтра же иду подавать на развод.
На фоне всего этого дикого стресса я вдруг с ужасом поняла, что у меня задержка. Сначала я, конечно, списала это на нервы — после такого скандала и потрясения неудивительно, что организм дал сбой. Но в глубине души закрался липкий, парализующий страх. Пошла в аптеку, дрожащими руками купила тест. Сделала. И привет, получайте — две яркие, четкие, издевательские полоски. У меня внутри в этот момент просто всё рухнуло, мир перевернулся. Я сидела прямо на холодном полу в ванной, смотрела на этот кусок пластика и понимала, что я беременна. Беременна от человека, который изменил мне в моей же квартире, от безработного зэка и начинающего алкоголика.
Это был абсолютный, первородный шок. Меня накрыла такая паника, что дышать стало трудно. Что мне теперь делать? Рожать одной в нашей суровой реальности, без денег, без поддержки? Но я всегда втайне хотела ребенка, и внутри меня уже теплилась эта маленькая жизнь, я это чувствовала. Стоит ли вообще говорить об этом Виктору? Или молча подать на развод, вытурить его из своей жизни навсегда, сделать аборт или вырастить самой, забыв весь этот период как страшный, уродливый, гнойный сон? Я неделями не спала ночами, прокручивая эти мысли по кругу, пока голова не начинала взрываться от боли.
Через неделю на моем пороге нарисовался Виктор. Протрезвевший, помятый, с жалким виноватым выражением лица и каким-то облезлым, полузавядшим букетом ромашек из ларька. Он чуть ли не на колени передо мной упал прямо в коридоре. Стал умолять о прощении, клялся всеми святыми, мамой клялся, что это был первый и последний раз, что на него нашло затмение. Стал оправдываться тем, что после стольких лет в заперти свобода просто вскружила ему голову, он сорвался, не рассчитал силы с алкоголем, попутал берега, а ту бабу он знать не знает, она сама к ним в компании прибилась, и он вообще не помнит, как они в квартире оказались. И давай профессионально давать на жалость: говорил, как он мне безумно благодарен за то, что я была рядом во время его заключения, что я его спасительница, его ангел, и что без меня он окончательно пропадет, скурится и вернется в тюрьму.
Я слушала его пламенную речь, и моя праведная злость начала потихоньку таять, уступая место холодному прагматизму и, чего уж греха таить, глупой, жалкой надежде. Я поразмыслила. У меня внутри растет ребенок. Растить его одной в наше время — это адски тяжело, я просто не потяну это финансово, морально и физически, учитывая съем или ипотеку в будущем. Ребенку вроде как нужен отец, а мне нужна хоть какая-то помощь, мужское плечо. В общем, я смалодушничала и решила дать ему самый последний шанс, простить этот кошмар.
Я тяжело вздохнула и тихо призналась ему, что беременна. И тут надо было видеть его реакцию. Витя прямо на глазах расцвел, у него даже слезы на глазах выступили, он упал предо мной, начал исступленно целовать мне руки, обнимать мой еще абсолютно плоский живот, кричать на всю квартиру, что он станет самым лучшим, самым заботливым отцом на свете. Видя его эту неподдельную, бурную радость, я наконец-то выдохнула. Подумала: ну вот, это же хороший знак, правда? Ребенок — это как раз то, что заставит его наконец-то взяться за голову, повзрослеть. Теперь он точно изменится, бросит пить, забудет свои сомнительные компании и наконец-то пойдет работать, как миленький. Ага, конечно. Наивная алтайская девственница, блин.
Первое время всё действительно вроде как пошло на лад. Виктор притих, сидел дома, помогал мне по хозяйству, мыл посуду, даже ходил на какие-то там собеседования, о чем мне гордо отчитывался. Я немного расслабилась, начала потихоньку смотреть в интернете вещи для малыша, коляски, поверила, что весь этот ад позади и мы справились.
Но эта идиллия длилась ровно месяц. В один из вечеров, когда Виктора не было дома (ушел якобы на очередную супер-важную «встречу по поводу работы с серьезными людьми»), в мою дверь раздался настойчивый, резкий звонок. Я открываю — и у меня просто дар речи пропал, воздух из легких выбило. На пороге стоит та самая девка, с которой я застукала своего муженька на нашей кровати. Стоит, нагло так жует жвачку, смотрит на меня в упор с мерзкой, торжествующей ухмылкой.
И выдает мне прямо с порога заявление, от которого у меня чуть крыша не съехала. Она заявляет, что она тоже, представьте себе, «залетела», и у Виктора скоро будет еще один ребенок, практически ровесник моего. Мой мозг в этот момент просто отказался обрабатывать эту сюрреалистичную информацию, у меня начался ступор. Но девица на этом не остановилась. Она победно, по-хозяйски зашагала прямо в мою прихожую, отодвинув меня плечом, и вывалила на меня целый ушат помоев. Оказалось, что тот раз, когда я их отлупила ремнем, был далеко не единственным. Виктор, едва освободившись, завел с этой девицей регулярные, полноценные отношения. И ладно бы они где-то по кустам гуляли, так этот гений привозил ее в мою квартиру постоянно, регулярно, пока я вкалывала на двух работах, чтобы прокормить его величество! Они спали в моей постели, жрали мои продукты, купленные на мои деньги.
Но самая главная вишенка на этом дерьмовом торте была еще впереди. Эта девка, вальяжно оглядывая мой скромный коридор, заявляет, что жить ей сейчас негде, от родителей она со скандалом ушла, а раз она беременна от Вити, то она теперь будет жить здесь, с нами, в моей однокомнатной квартире! Мол, Витя ей сказал, что квартира большая, места всем хватит, они же теперь, блин, «одна большая, дружная семья».
У меня внутри в этот миг как будто атомный взрыв произошел, всё выжгло. Такой космической наглости, такого запредельного цинизма я даже в самых низкосортных сериалах не видела. И в этот самый момент ключ поворачивается в замке, и в квартиру вальяжно входит Виктор. Слегка навеселе, с пивком. Видит нас обеих в коридоре и вместо того, чтобы провалиться сквозь землю от стыда или сбежать, начинает что-то невнятно мямлить, строить из себя дурачка, мол, «девчонки, ну вы чего, давайте жить дружно».
И тут начался такой грандиозный, эпический, исторический скандал, какого этот старый дом еще с момента постройки не видел. Я орала так, что мгновенно сорвала голос до хрипа. Я требовала, чтобы они оба сию же секунду убирались вон из моего дома. Эта девка начала орать в ответ, лезть ко мне чуть ли не с кулаками, толкаться, кричать, что у нее тут свои права, раз тут ребенок Вити. Виктор пытался нас разнять, но при этом орал на меня, чтобы я «заткнулась, не строила из себя королеву и не качала права», потому что ему тоже надо где-то жить, идти ему некуда, и своего второго ребенка он в беде не бросит. От этого дикого ультразвукового крика, матов, от этой чудовищной, несправедливой ситуации и прессинга у меня резко, в одну секунду потемнело в eyes, в глазах. Внизу живота разлилась острая, горячая, режущая боль, как будто туда нож воткнули. Я просто без сил схватилась за стену и начала медленно сползать по ней на пол, теряя сознание. Помню только обрывками, как эта парочка дико испугалась, девка сразу притихла, а побелевший Виктор трясущимися руками стал вызывать скорую.
Очнулась я уже в больничной палате, под капельницей. Врач — строгая, пожилая женщина с усталыми глазами — посмотрела на меня с такой глубокой, человеческой жалостью, что мне выть в голос захотелось на всю больницу. Она сказала, что из-за дикого стресса и этого скандала у меня был жуткий тонус, началась отслойка плаценты, и я едва, буквально чудом не потеряла ребенка. Слава богу, скорая приехала быстро, врачи успели, меня вовремя обкололи сильными лекарствами, и сейчас всё обошлось, малыш в порядке, живой. Но мне нужен абсолютный, идеальный, монастырский покой. Никаких нервов, вообще никаких эмоций, иначе всё.
Я пролежала в больнице несколько дней, тупо смотря в белый потолок. И за это время в моей голове произошла полная, окончательная перезагрузка. Вся моя дурацкая, придуманная любовь к Виктору умерла в один миг, превратившись в глухую, леденящую брезгливость и тошноту. Мне стало абсолютно плевать на него, на его жалкие оправдания, на его дальнейшую судьбу. Главное — это то, что у меня внутри, мой ребенок, и я была обязана его защитить от этого биомусора любой ценой.
Меня выписали. К счастью, когда я вернулась, Виктора дома не было — видимо, ушел куда-то бухать со своей новой «беременной» пассией, решив не мозолить мне глаза. Я зашла в свою квартиру, и меня аж затрясло от отвращения, дышать тяжело было. Оставлять хоть какие-то его вещи здесь я не собиралась ни одной секунды. Никаких чемоданов у него, естественно, отродясь не было — всё его нехитрое шмотье умещалось в несколько спортивных сумок. Я взяла огромные, плотные черные мусорные мешки и под чистую, методично сгребла туда всё его барахло: одежду, грязную обувь, зубную щетку, какие-то его дурацкие тюремные блокноты со стихами и адресами. Вытащила всё это в подъезд и свалила огромной кучей возле лифта.
Заперла дверь на все замки, поставила на цепочку. Села на диван, выдохнула и написала ему сухое, короткое сообщение в мессенджере: «Твое шмотье в подъезде в мусорных мешках. Забирай его и проваливай на все четыре стороны. Дверь я тебе больше никогда не открою, замки поменяю. Мне нельзя нервничать, я не собираюсь из-за тебя терять своего малыша. Если в тебе осталось хоть капля человеческого и ты действительно, как орал, любишь своего будущего ребенка, ты просто тихо заберешь мешки и мирно уйдешь, не устраивая цирк».
Я, наивная, думала, что это подействует, что в нем проснется хоть какой-то стыд или остатки разума. Но куда там. Тюремная романтика окончательно закончилась, начался чистый, криминальный бытовой террор.
Примерно через два часа я слышу, как на первом этаже хлопает входная дверь и в подъезде раздаются громкие, развязные пьяные голоса. Виктор вернулся. И, конечно же, не один, а со своей этой маргинальной девицей. Они оба были, судя по звукам, в стельку пьяные, еле на ногах держались. Видимо, увидев возле лифта свои шмотки в мусорных мешках, Виктор окончательно озверел и потерял остатки контроля. Они подошли к моей двери и начали просто со всей дури долбиться в нее ногами, кулаками и, кажется, плечом. Грохот стоял такой жуткий, что у меня в комнате люстра качалась, а штукатурка с потолка сыпалась.
Они орали на весь подъезд, эхо разносилось по всем этажам, матерясь на чем свет стоит, не стесняясь в выражениях. Кричали, чтобы я немедленно, сию же секунду открыла дверь, пустила их погреться и выпить, а если я этого не сделаю, то я «сильно пожалею», они мне подожгут дверь, караулить меня будут у подъезда и устроят веселую жизнь. Мне было дико страшно, меня колотило мелкой дрожью, я сидела прямо на полу в коридоре, забившись в угол, закрыв уши руками, и просто молилась, чтобы старая советская дверь выдержала этот натиск.
И тут они за дверью притихли на секунду, а потом начали просто дико, мерзко, заливисто ржать. Эта девка сквозь пьяный смех начала орать мне прямо в замочную скважину, обзывая меня доверчивой коровой. Оказалось — внимание, оцените масштаб развода! — никакой беременности у нее нет и в помине! Они всё это придумали вместе, на ходу, разыграли этот дешевый спектакль у меня в коридоре, чтобы я, дура сердобольная и гормональная, сжалилась над «беременной девчонкой» и пустила ее пожить к нам. И тогда они оба могли бы совершенно спокойно, легально, без лишних проблем заниматься своими утехами в моей чистой, теплой, благоустроенной квартире, жрать мои продукты из холодильника, а не прятаться по грязным притонам и вонючим съемным углам у таких же собутыльников.
Они стояли там, на лестничной клетке, ржали во весь голос, икали и вовсю обсуждали, как ловко и технично они меня, дуру, развели на эмоции. У меня внутри просто всё перевернулось от шока, обиды и какого-то космического омерзения. Какими же кончеными существами нужно быть, чтобы так цинично спекулировать на теме беременности и будущего ребенка, прекрасно зная, что я сама только из больницы выписалась и чуть не потеряла малыша из-за них?!
Я кое-как поднялась, подошла к двери и сквозь слезы, срывая голос, крикнула им, чтобы они убирались, оставили меня в покое и что я прямо завтра с утра подаю заявление на развод. На что Виктор, услышав слово «развод», выдал порцию отборного, классического зэковского бреда. Он громогласно заявил на весь подъезд, что никакого развода он мне не даст, я не соскочу. Что эта квартира теперь наполовину его, потому что мы официально в браке (хотя квартира, напомню, была куплена задолго до нашего брака и вообще досталась от бабушки, но пьяному, агрессивному зэку законы нашей страны не писаны, у них своя юриспруденция). Он орал, что не уедет отсюда, пока я не впишу, не пропишу его в этой квартире официально на постоянку, а при разводе он через суд отжмет у меня половину жилплощади и я останусь на улице со своим ребенком.
Они продолжали с остервенением бить в дверь, ломать ручку, материться, пинать общие стены. Это продолжалось, наверное, минут двадцать, которые показались мне вечностью. Я уже держала телефон в трясущихся руках, собираясь вызывать полицию, как вдруг слышу в подъезде тяжелые шаги и грозный, басовитый голос нашего соседа с верхнего этажа — огромного такого мужика, профессионального штангиста. Видимо, этот адский шум, грохот и пьяные маты в подъезде окончательно достали жильцов дома. Сосед рявкнул на них, они, потеряв берега от алкоголя, начали огрызаться и лезть на него, завязалась потасовка, и кто-то из испуганных соседей параллельно вызвал наряд полиции.
Через десять минут приехали пэпээсники. Через закрытую дверь я слышала, как Виктор пытался качать права перед сотрудниками, орал, что он тут хозяин, что он тут прописан (наглая, тупая ложь), но копы церемониться долго не стали. Скрутили этого гения криминального мира и его подругу за пьяный дебош, нецензурную брань в общественном месте и нарушение порядка и уволокли под белы рученьки в участок.
В подъезде наконец-то наступила тишина. Звенящая, благословенная тишина, от которой мне впервые за долгое время захотелось плакать не от горя, а от дикого облегчения.
Поскольку Виктор, как я говорила, вышел по УДО, у него со стороны ФСИН был целый список жестких, строгих ограничений: не нарушать закон, не совершать никаких административных правонарушений, вовремя отмечаться в органах, не буянить, дома быть после одиннадцати. А тут — официальный, зафиксированный привод в полицию, пьяный дебош в общественном месте, угрозы, порча имущества (дверь они мне, кстати, знатно поцарапали своими ремнями и ногами). Короче говоря, его УДО аннулировали с треском и спецэффектами. Суд быстро применил все его былые «заслуги», и Виктора благополучно отправили обратно на нары, досиживать его оставшийся срок в колонию строгого режима. Туда ему, собственно, и дорога, пусть там свои права качает.
Как только я официально узнала, что он снова закрыт и изолирован от общества, я сразу же побежала в суд подавать на развод. И знаете что? Нас развели без каких-либо проблем, проволочек, очень быстро и, естественно, без его личного присутствия. Оказывается, в нашей судебной системе, если один из супругов находится в местах лишения свободы, процесс расторжения брака значительно упрощается, особенно если со стороны истицы предоставляются справки из больницы об угрозе выкидыша и есть заявления в полицию об угрозе жизни и здоровью беременной женщины. Так что теперь я официально свободная, чистая женщина.
Сейчас я сижу в своей чистой, тихой, отремонтированной квартире. Мой малыш тихонько пинается внутри, и я знаю, я уверена на все сто процентов, что сделаю абсолютно всё, чтобы он никогда в жизни не узнал, какое ничтожество его биологический отец. Мне до сих пор, честно говоря, безумно стыдно перед мамой и перед своими девчонками-подругами, которые меня ведь предупреждали, умоляли включить мозг, а я вела себя как абсолютно слепая, глухая дура.